Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

время я проснулся, причем во сне, и стал повторять сон, чтобы не забыть. Но я помнил так хорошо, что не надо было повторять. Я смотрел вдаль: темное небо, лес или поле — и думал: почему их двое? Ведь он один и умер, и я понял, что потому и два, что умер. Потом появились какие-то люди, но я не мог с ними остаться и, чтобы длинно не объяснять, сказал: я не могу остаться с вами, так как сейчас будут оживлять моего отца и отчима, и пошел к ним, то есть к нему и его двойнику. Я не мог определить, кто из них он, кто двойник. Потом началось оживление, то есть то, что было раньше.

Я какой-то отверженный. Во-первых, не умею разговаривать с людьми. Во-вторых, боюсь, когда ко мне кто-нибудь льнет. Я здесь боюсь, должно быть, некоторой несамостоятельности души. Ведь Т. я говорю и о том, что думаю, и выбираю ей книги, и когда она сказала: я ученица Я. С., — мне понравилось, но, что бы я ни говорил, у нее есть свое, то есть у нее свой взгляд на мир. Несамостоятельность души — это некоторое отсутствие души — безличность. Здесь есть боль. Почему Бог сотворил одну душу как вот эту единственную, а другие — подобными друг другу, без того, что делает каждую единственной? Чтобы отказаться от своего, надо иметь это свое. Но я думаю, есть и такие избранные, которые уже от рождения не имели и не искали ничего своего — блаженны нищие духом. Но когда ко мне кто-то льнет, я чувствую, что у него нет своего, но он, вместо того чтобы радоваться, ищет свое у меня. Но что я могу ему дать? Я не Бог. Помимо того, боль.

20 ноября. О предчувствиях. Жизнь я сравнил с шариком, который катится по рулетке. Он пущен с определенной скоростью, и у него есть опасные смертные числа, например 4 и 9. Первое благоприятное, второе неблагоприятное. Около этих чисел — небольшая неровность, так что шарик притягивается к ним, проходя мимо. В конце концов он остановится на одном из этих номеров. Шарик обладает некоторой свободой воли и может приближаться к любому номеру, но не знает последствий своих поступков, так как не знает всех неровностей доски, а также счастливых номеров. Поэтому большей частью решает случай: прошел ли он свои смертные номера. Приближение к смертным номерам — предчувствие смерти, вернее окрестностей смерти, смертной полосы, смертных номеров. Поэтому предчувствие может не оправдаться: я благополучно прошел окрестности смертных номеров, хотя был близок к ним, и вступил в новый круг.

24 ноября. Формула особого существования. Три места — три Лица. Первое место пусто, на нем второе Лицо. Оно должно быть пустым и на самом деле пусто, но пока как бы не пусто и всё, что на нем есть, пока как бы есть. Когда же пусто и на нем второе Лицо, первое место станет вторым: первым и вторым. Здесь должно бы быть третье Лицо, но это место безличное. Почему всё-таки здесь не будет второго Лица? На первом месте может быть Лицо, но без существования. На втором — существование без Лица. Но оба необходимы для реальности. Второе Лицо переводит это в то, которое есть это и то. Это и есть особое существование. Второе Лицо есть на первом месте, тогда нет первого места, но второе — первое и второе. Но переход со второго места на третье должен быть иным: в не-то. Но может ли он быть так же рационально обоснован, как прежний? Это должно быть формулой особого несуществования.

28 ноября. Когда я говорю: я хуже другого, то есть хуже среднего человека, в этом чувствуется какое-то двойное фарисейство, и, значит, я действительно хуже другого. Двойное же фарисейство вот в чем: когда я говорю — я хуже другого, я сразу же думаю, даже не думаю, а чувствую или мелькает — я сознаю, что хуже другого, — вот как я хорош, я не фарисей, я лучше другого. Это двойное фарисейство, так как простое — сказать: как я хорош. Но затем будет тройное фарисейство и т. д.

Но это действительно: если я делаю хорошее, то или потому что люблю того, кому делаю, и, значит, мне это нетрудно, или потому что мне это легко. В обоих случаях — цены не имеет. Но, с другой стороны, мне многое легко, потому что мне уже не надо многого своего, так как в этой жизни вижу не эту, но ту, то есть абсолютную. Это хорошо. Но, признав, что это хорошо, признал, что и я хорош. Это уже снова плохо. Но вот теперь некоторые абсолютные состояния.

Во-первых, когда вижу то, а не это.

Во-вторых, когда ощущаю мерзость и ощущаю ее как свою мерзость, то есть не могу отделить этой мерзости от себя и сам себе нестерпимо мерзок. Остальные — сомнительны, в этих же нет оценок: когда вижу то, мне хорошо (если не страшно), когда вижу мерзость, мерзко.

Где Бог? Дальше всего. Но ничего нет, кроме Бога. Значит, ближе всего.

5 декабря. У Флоренского я прочел. Отцы церкви постановили: анафема тому, кто соблюдает девство не ради девства, а потому что гнушается женщины. Это значит: не должно быть предпочтения одной женщине перед другой, тогда гнушаешься другой. Я не должен развратничать не потому, что следует предпочитать одну, но потому, что «кто может вместить, да вместит», но дается послабление: с одной можно. Тогда развратник, не отдающий себя целиком ни одной, праведнее влюбленного в одну. Вообще на том свете обнаружится много неожиданностей.

26 декабря. Я ощущаю себя искрой в пламени и живу, пока вспыхиваю. Это почти ощущение прагматизма, во всяком случае близко к нему. У Бергсона вместо пламени — жизненный поток. Бог должен быть дальше, жизненный поток, пламя — среднее между мною и Богом, и это абсолютизирует прагматизм. Но, поставив Бога дальше всего, я придвину Его ближе всего, так как всё среднее неустойчиво и не будет ничего между мною и Богом. То есть имеются только два: я и абсолютное; и абсолютное или в какой-то мере однородно мне, и это прагматизм, тогда третье — Бог — фикция, или вполне неоднородно, тогда второе — мир, жизненный поток, действующее я — фикция. Первое абсолютизирует объект, называя его Богом или я — всё равно, или, как это делаю я, само отношение, второе — субъект.

Ведь абсолютизация субъекта не