Жизнь – сапожок непарный. Книга первая - Тамара Владиславовна Петкевич

Не доходя квартала полтора до дому, увидела, как из калитки нашего дворика вышла незнакомая женщина в каракулевом пальто и каракулевой шапочке. «Наконец-то! Валечку привезли!» – закружилось, занялось сердце от радости. Несмотря на стёртые ноги, быстрей заковыляла навстречу женщине, задерживая её выкриком: «Вы к Петкевич?» Женщина в каракулевом пальто утвердительно кивнула головой, остановилась. Дошагав, я распахнула калитку. Валечки не было. Значит, с вестями от неё?..

– Вы откуда? Из Углича? Из Ленинграда? Проходите, раздевайтесь. Садитесь.

Женщина прошла в дом, но не села. Ответ её был неожиданно прозаический:

– Я за вами. Вас срочно вызывает директор института.

– Зачем?

Мелькнула мысль: что-то с Эриком. Потом вспомнила, что меня оповестили о сталинской стипендии. Значит, по этому поводу. Наверное, так положено.

– Хорошо, – сказала я, – но ко мне сейчас должна прийти свекровь. Дождусь её. И приду. Да я вот, видите, ещё и ногу так некстати стёрла.

Гостья без всяких церемоний подошла к этажерке, отыскала там кусочек картона, сложила его раза в четыре и протянула мне:

– Подложите под пятку, и пойдёмте. Он ждёт вас сейчас.

Зачем я так срочно понадобилась директору института? И какая странная женщина! Её беззастенчивое хозяйское поведение коробило. Ничего не ответив, я подложила в туфлю картонку.

– Ну как?

– Благодарю. Лучше.

Наскоро написала Эрику записку: «Меня вызвали в институт. Скоро буду». Почему-то ни слова не оставила Барбаре Ионовне. Подложив под камень ключ и записку, пошла за незнакомой особой. Откуда в нас это вялое непротивление чужой настойчивости и беспардонности? Послушание первому встречному? Подчинение слову, приказу?

Я хромала. Женщина сделала попытку взять меня под руку. Я инстинктивно отклонилась. Всего-навсего надо было переобуться. Я разнервничалась и не сообразила это сделать. Мы молча спустились вниз по улице. Всего полквартала. У обочины стояла легковая машина. Я заметила её, когда возвращалась с рынка, но, охваченная нетерпением – вдруг и правда привезли сестру? – прошла мимо, даже не взглянув, кто в ней сидит. Женщина внезапно остановилась у машины. Твёрдой рукой открыла дверцу и резко сказала:

– Сюда!

В машине сидели двое мужчин в форме НКВД. Всё во мне сбилось, затвердело.

– Почему же вы сразу не сказали? – вырвалось у меня.

– Так лучше.

Я оглянулась. Улица, как беззвучный выстрел, кратко вспыхнула весенним теплом. Я увидела одиноких прохожих. Серая тоска залила нутро. Улица не видит. Улица не понимает. Ей безразлично. Дверца машины защёлкнулась и отсекла меня от естественных связей со всем: средой, устремлениями, привязанностями, даже воздухом, которым человек дышит на свободе, как хочет. «Арест? Да нет! Не может быть…»

Не так давно вызывали приятелей Эрика. Они доложили: интересовались нами. Вызывали когда-то в Ленинграде и моих друзей. Теперь, видимо, решили о чём-то спросить лично меня. Но почему так много людей в машине? Я так и не посмотрела на сидевших рядом мужчин. Дама казалась главной. Сплоховала моя фантазия. Не могла себе представить, чтобы меня явилась выманить из дому особа в каракулевом манто. А я ещё рванулась ей навстречу! Думала, она добрую весть принесла.

Машина катилась вниз, к центру города. Остановилась возле здания НКВД, занимавшего целый квартал. Двое вышли. Третий ждал, когда выйду я. Указали на главный вход. Там деревянный барьер. На посту дежурный:

– Паспорт!

За ним протянута берущая рука – каракулевая дама предупредила, что его надо взять «к директору института». Интуиция образованнее разума. Отдавая паспорт, я почувствовала: отсюда мне выхода нет.

Границы между свободой и неволей на государственных картах СССР не обозначены. В отличие от помеченных, эту заставляют переходить насильно. Внутренний шлагбаум почти беззвучно перерезает человеческие судьбы.

Меня вели по коридорам. Я уже находилась по ту сторону смысла. С папками под мышкой, мимо проносились военные обоего пола. За дверьми кабинетов стучали пишущие машинки. В конце коридора мигал семафорный свет. Военная форма, сапоги, ремни. Учреждение, при мысли о котором я неизменно ощущала страх. Вот оно – изнутри. Толкнув одну из многочисленных дверей, сопровождавший сказал:

– Сюда!

Окна узкого, незначительного на вид кабинета были зарешечены, выходили во двор.

– Сядьте здесь, – было указано на стул у двери.

Пошарив по ящикам письменного стола и что-то взяв, военный ушёл.

Я была предоставлена самой себе. В груди всё тупо ныло. Мысль, как подбитая птица, никуда не могла взлететь, кружилась над тем, что будет с Эриком: придёт на обед, удивится, прочтя записку, начнёт беспокоиться, кинется искать… А куда? То, что за мной приехали трое из этого учреждения, что я очутилась здесь и вот сижу в ожидании неизвестно чего, ко мне словно бы не имело отношения. Втащить свою мысль в этот кабинет я не могла. Да, скорее всего – это вызов. «На окнах, знаешь, решётки. Этот военный нарочно ушёл так надолго, чтобы помучить меня…» – примерно так я расскажу об этом Эрику.

Прошёл час. И два. Взять и уйти… Подойти к барьеру, где отобрали паспорт, и сказать: «Я больше там не нужна». Нет, этим я недолго тешила себя. Я даже не решалась встать со стула. Казалось, в кабинете сотня глаз и ловушек. В конце концов усталость, голод, измученность и возбуждение образовали гремучую смесь. Я стала задыхаться. Вырваться на улицу, куда угодно! Только вон отсюда! Сейчас же! Немедленно! Кипели слёзы, горела голова. И тут военный снова вошёл в кабинет.

– Если я вам нужна, то приду позже. Сейчас мне надо уйти. Там очень волнуется муж, – сказала я срывающимся голосом.

– Придётся подождать столько, сколько нужно будет нам, – отчеканило официальное лицо и мягче добавило банальность: – Мужьям невредно иногда поволноваться.

Он забега́л ещё и уходил опять. Терпение истощалось. Снова переходило в бунт. То я храбрилась, то теряла власть над собой от бешенства и протеста. Жажда оказаться вне стен этого дома доводила до умопомрачения. Где-то метался Эрик. Я рвалась успокоить его и быть утешенной им. Но объяснять, что мне устроили пытку ожиданием, почему-то было не надо. Я это знала так хорошо, будто когда-то пережила этот род казни.

Ощущая предельную степень усталости, я вдруг с отчётливой ясностью поняла, не мозгом, а всем своим существом, что терпеть мне отныне придётся много, без конца. Что подобное, бесчеловечное будет в моей жизни теперь всегда. Будет только