Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

— Ну, тогда поведайте, какое же дело вас ко мне привело? — он поднёс сигару к свече и затянулся. Слишком глубоко, как и в прошлый раз. — Ещё сера нужна? В долг, полагаю?

Он выпустил дым, покашлял и продолжил, не дожидаясь ответа:

— Или просто денег ссудить? Понимаю, конечно… О вас вся округа гудит: от орды отбились, деревню отстояли — небось, на восстановление средства нужны серьёзные. Я же с радостью, Александр Алексеевич, по-соседски! Вот только дружба дружбой, а денежки, как говорится, врозь. Вернуть придётся с процентиком, сами понимаете. Ну, так сколько нужно? Назовите сумму!

Я слушал этот монолог, и с каждым словом помещика злость, которую я давил в себе всю дорогу, подступала на ещё один вершок. Я медленно закипал, а Козодоев продолжал что-то щебетать.

Лживо-радушный монолог прервал звон кошеля, упавшего на дубовую столешницу.

Козодоев осёкся. Посмотрел на кошель, потом перевёл взгляд на меня.

— Возвращаю долг, — сказал я. — За серу.

Козодоев молчал.

— Я навёл справки в Порхове. Пуд серы стоит одиннадцать рублей. В мешке, что вы мне передали, было три пуда. То есть на тридцать три рубля. Здесь — тридцать пять. Я, правда, не уточнил, серебром вы считали или ассигнациями, а возвращаться и переспрашивать было некогда, потому — серебро.

Козодоев продолжал молчать и пристально смотреть на меня.

— Скажите, что мы в расчёте, и я поеду, — закончил я. — Если, конечно, я ничего не должен за бочонок пороха, который вы мне пожаловали в прошлый приезд. Если должен — назовите цену. Прямо сейчас.

Козодоев откинулся в кресле. Сигара тлела в его пальцах, и дымок поднимался к потолку ровной серой нитью. Лицо его не изменилось — всё та же улыбка, те же прищуренные глаза, — но что-то в его голове снова пришло в движение, как шестерёнки в часовом механизме.

— Александр Алексеевич, — сказал он, и голос его стал мягче и вкрадчивее. — Я не понимаю вашего неприязненного тона. Я-то думал, что мы компаньоны, что у нас впереди большое будущее…

— Боюсь, Михаил Васильевич, — бесцеремонно перебил его я, — что ваше большое будущее имеет мало общего с моим настоящим. Мне, знаете ли, на каторгу за торговлю порохом без лицензии не очень хочется.

Козодоев замер и едва не выронил сигару. Глаза его метнулись к двери, и всё радушие слетело с него, как шелуха.

— Ты чего орёшь? — зашипел он, подавшись вперёд. — Нашёл о чём кричать! Тише не можешь? Даже у стен уши бывают!

Я усмехнулся.

— Что-то в прошлый раз, когда вы мне расписывали выгоды совместного предприятия, о тех ушах не беспокоились, Михаил Васильевич.

— Я расписывал? — Козодоев ткнул в меня сигарой. — Вообще-то, это ты пришёл ко мне просить об одолжении! Ты! И я тебе его оказал! И готов оказывать дальше! Если, конечно, перестанешь быть благородным дураком и посмотришь на ситуацию здраво, — продолжал Козодоев. — Лицензия — это для крупных производств. Для заводов. А десяток-другой пудов пороха погоды не сделают. Щукин — напыщенный индюк, носу не кажущий дальше Порхова. А если я ему скажу — он о существовании твоего Нижнего Донца…

— Малого Днища, — не задумываясь, поправил я.

— Да хоть Гажьих Сопок! — рыкнул Козодоев и ударил кулаком по столешнице.

— Ежели я скажу — он о твоей деревне вообще позабудет. А мы с тобой будем торговать и богатеть. Об этом подумай, прежде чем нос задирать!

Сигарный дым повис между нами, как занавес. Козодоев сидел в кресле, грузный, красный, с бычьей шеей, и смотрел на меня снизу вверх — а казалось, что сверху вниз. Так он, видимо, смотрел на всех, кто оказывался перед ним в этом кабинете. И большинство, надо полагать, опускали глаза.

— Я уже подумал, — сказал я. — И решил, что предпочту зарабатывать деньги честно и ни от кого не скрываясь.

— Рыская за мертвяками по оврагам? — Козодоев снова едва не зашипел. — Да ты хоть понимаешь, чего тебе предлагают, мальчишка? А главное — кто?

— Прекрасно понимаю. — Злость, которую я давил всю дорогу, наконец нашла выход, и я перестал её сдерживать, выплеснув наружу. — Я понимаю, что меня хочет использовать и подставить местный помещик, возомнивший себя пупом земли оттого, что ссуживает местным чиновничкам деньги под процент. Вот только он не понимает, что это по здешним меркам он большая шишка. А по столичным он — не более чем скряга-лавочник, торгующий из-под прилавка.

Козодоев побагровел. Его глаза налились кровью, а жилы на бычьей шее вздулись.

— Ты что… — голос его стал сиплым, утробным. — Ты… Да ты… Ведьмин выкормыш! — выдал он наконец, — и будто сам испугался того, что сказал.

На миг мне показалось, что я весь превратился в камень. Я сделал шаг вперёд, а рука, будто сама по себе, легла на рукоять сабли.

— А ну-ка повтори, жаба, — процедил я, и собственный голос показался мне чужим — так много в нём было злобы и ярости. — Повтори — и я отстригу твою тупую голову прямо здесь!

Козодоев посмотрел на меня, окончательно осознал, что ляпнул и втянул голову в шею. Краска схлынула с лица, оставив серую нездоровую белизну, а щёки затряслись.

Повторить оскорбление он, конечно же, не решился.

Я убрал руку с сабли.

— Впредь советую думать, что говорите, Михаил Васильевич, — голос мой выровнялся, и я снова перешёл на «вы», а Козодоев дёрнулся, как от пощёчины. — А то, не ровён час, сболтнёте что-нибудь подобное при свидетелях. И оскорбление придётся смывать кровью. А кровь пускать я, как вы уже могли удостовериться, умею. И далеко не всегда за дурной язык удаётся заплатить лишь кончиком уха.

Я развернулся и пошёл к двери.

— Ты об этом ещё пожалеешь, щенок, — прошипел Козодоев мне в спину.

Я предпочёл сделать вид, что не услышал — потому как опасался не удержать себя в руках на этот раз. А убивать помещика без свидетелей за закрытыми дверьми кабинета — дурная примета. К каторге, говорят.

Но своего момента я обязательно дождусь.

Как мне ни хотелось изо всех сил хлопнуть дверью, доставлять такого удовольствия Козодоеву я не стал. Аккуратно взявшись за ручку, я прикрыл её за собой, выпрямился и зашагал по коридору к выходу.

Глава 18

Дальний дозор начался просто и буднично.

Через день после моей поездки к Козодоеву у ворот появился Сабуров с