Жизнь, которую стоит прожить. Альбер Камю и поиски смысла - Роберт Зарецки

Отлучает себя от мира и террорист Каляев, но не в пример Мерсо он это делает добровольно, сознавая свою жертву. В начале пьесы Каляев и Дора восхищаются друг другом за то, как они переоделись, чтобы обмануть царскую полицию. Дора говорит, что Каляеву к лицу костюм аристократа, а тот усмехается и возвращает комплимент, отвечая Доре, что она прекрасна в роскошном платье. Однако Дора не принимает любезность: в конце концов, они встретились, чтобы спланировать убийство великого князя – поступок, который им самим будет стоить жизни. Каляева же это не смущает: «У тебя всегда грустные глаза, Дора. А нужно быть веселой, гордой. Красота существует, радость существует»[414].

Незадолго до гибели Камю выступал в телепередаче Gros Plan и рассказывал о своей любви к театру. Энергично прошагав по центральному проходу в зрительном зале Театра Анутана, где ставил инсценировку «Бесов» Достоевского, Камю сбрасывает плащ и поворачивается к камере. «В наши дни счастье стало чем-то эксцентричным, – произносит он с озорной усмешкой. – Вот тому доказательство: мы стараемся спрятаться от других, когда счастливы». Выражая сожаление, Камю заключает: «Что касается меня, я считаю, что нужно быть сильным и счастливым, чтобы помогать тем, кому не повезло»[415].

В конце 1937 года, в дни поездки в Кабилию, Камю записывает в дневнике: «Потребность в счастье и его терпеливый поиск… Радоваться общению с друзьями, пребывать в согласии с миром и добиваться счастья, следуя путем, который, впрочем, ведет к смерти»[416]. Другими словами, счастье – не только потребность, но и долг. Достичь счастья – задача непростая; эту истину знали античные эпикурейцы, звучит она и у Камю. На страницах «Брачного пира в Типаса» он заявляет, что быть счастливым не стыдно. Камю не путает счастье с ленью: счастье достигается не путем праздности или развлечений, а путем сосредоточения и усилий. «Не так-то легко стать самим собой, – говорит Камю в том же эссе, – вернуть утерянную внутреннюю гармонию»[417].

Через пятнадцать лет вернувшись в Типасу, Камю, уже не полуголодный начинающий писатель, а знаменитый и вызывающий споры интеллектуал, возвращает себе внутреннюю гармонию. Типаса напомнила ему, измотанному в политических битвах, о других призывах. «Чтобы отказаться от красоты и чувственного счастья, связанного с ней, и посвятить себя исключительно служению несчастным, нужно величие души, которого у меня нет», – заключает он[418]. Разумеется, Камю говорит не о противоречии чувственных потребностей и этичных поступков, а о необходимости гармонии между ними. Иными словами, о необходимости меры. Для Камю истинное великодушие – это ясное видение и принятие мира, всех его красот и ограничений, радостей и требований, его обитателей и нашей общей участи.

Со времен древних греков человек чувствовал связь между справедливостью и красотой или, если выразить мысль не столь сжато и с большей точностью, между равенством людей и симметрией предметов. Философ Стюарт Хэмпшир отмечал, что справедливое распределение благ и красоту объединяет, пусть и по аналогии, «баланс и взвешивание обеих сторон»[419]. Быть может, это сходство заключает в себе нечто большее, чем простую аналогию. Элейн Скэрри в эссе, по духу близком Камю, пишет, что именно непреодолимая тяга к симметрии, или красоте, рождает в нас стремление к равенству; наше пребывание в мире, видимая красота которого основана на балансе и симметрии, побуждает добиваться политической и социальной справедливости. Для тех человеческих сообществ, которые «еще слишком молоды, чтобы достичь справедливости, или в эпохи, когда людей лишают справедливости, красивые вещи… упрямо продолжают являть собой бесспорное благо равенства и баланса»[420]. И это благо не только видимое, но и неделимое: мы понимаем, хотя бы смутно, что жизнь, в которой есть одно, но нет другого – не полноценна.

Более того, красота побеждает, пусть ненадолго, корыстные соображения и установки, которые в основном и управляют нашими жизнями. Исполняясь удивления или отдаваясь любви, мы забываем себя – а значит, готовы уступить дорогу другим. По Симоне Вейль, это требует работы внимания: чтобы по-настоящему видеть, открываться красоте и справедливости, «мы останавливаем свою мысль и держим ее в состоянии готовности, не занятой чем-то другим и способной принять внутрь себя свой предмет»[421]. В часы, когда Камю прогуливался по руинам Типасы, неподвижно лежал на песке пляжа и поднимался на горные хребты в Кабилии, в часы, когда он был один и вокруг царила тишина, его приверженность делу справедливости вновь получала оправдание.

В раннем эссе «Между да и нет», созданном в дни, когда он мало чем обладал, помимо новенького университетского диплома, и на горизонте не было никакой работы, Камю замечает: «Что-то утратишь, и уже ни в чем нет связи и толку, надежда и безнадежность кажутся одинаково бессмысленными, и вся жизнь воплощается в единственном образе»[422].

Наверное, для тех, кто не застал первую половину XX века, этот образ явится черно-белым. С Камю это несомненно так. Его самые знаменитые снимки, конечно же, черно-белые. На них он запечатлен с поднятым воротом пальто и сигаретой в зубах или в руке; за письменным столом или прислонившимся к стене; за чтением газеты либо пристально смотрящим на друга или возлюбленную – лицо непременно нахмуренное или улыбающееся.

В определенном смысле эти черно-белые снимки уместнее цветных. Для фотографа Роберта Франка других цветов в фотографии не существовало: «Для меня они символизируют чередование надежды и отчаяния, которому люди обречены навечно». Камю, пожалуй, согласился бы с этим. Он не уставал напоминать, что у нас нет оснований надеяться, но и отчаиваться нет причин. Однако при этом образ, который он хотел бы нам оставить, – это, возможно, не черно-белый снимок авторства Картье-Брессона. Скорее это была бы почти неизвестная фотография, сделанная для еженедельного журнала. На ней Камю запечатлен с близким другом Мишелем Галлимаром незадолго до автокатастрофы, унесшей жизни обоих. На портрете, выполненном в сочных средиземноморских красках, друзья сидят на террасе кафе, за столом, уставленным тарелками и бутылками. Галлимар, с рыжеватой щетиной, выглядит застенчивым и что-то говорит. Камю, с довольной улыбкой на загорелом лице, одной рукой обнимает друга за плечи, а второй подпирает подбородок, смотря куда-то чуть правее объектива. Глядя на этот снимок, я вспоминаю строчку из «Брачного пира в Типаса»: «Здесь ничто не мешает мне оставаться самим собой, я ни от чего не отрекаюсь и не надеваю никакой маски: мне достаточно терпеливо учиться жить»[423].

И это перо Камю, а не фотообъектив дает нам второй, не менее красочный образ. Мы находим его в «Первом