В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

– Как только получу дивизию, я заберу вас к себе… Хотите полк – полк получите, хотите бригаду – устрою вам бригаду…

Поблагодарив Понамарева за благорасположение ко мне, я спросил у него, кто же будет военкомом у меня в дивизионе. Для меня это было существенно важно, так как военный комиссар обычно более влиятельная особа, чем командир. Командир, по существу, фигура безвластная. Вся власть – у комиссара, вплоть до ареста командира, если таковой покажется комиссару неблагонадежным. Мне особенно важно было знать, кто будет приставлен ко мне для политического наблюдения за мной и у кого я должен буду получать контрассигновки для всех моих распоряжений по дивизиону.

Понамарев ответил, что он и сам подумывает о заместителе на пост комиссара дивизиона. Он имел в виду двух кандидатов: Молоткова (его секретаря) и Дубового (бывший секретарь военкома армейского кавалерийского депо; депо это было недавно расформировано, и Дубовой был уже не у дел).

Пономарев рассуждал:

– Дубовой – добрый малый, бывший офицер, прапорщик, кажется. Но Дубовой – тряпка, его красноармейцы не будут бояться. Вам не на кого будет опереться… Но зато он не вмешивался бы ни во что. Он любит выпить, поспать, поохотиться – охотник он заядлейший… Молотков – тоже добрый малый. Молодняк еще. Человек самостоятельный и крепкий – этот справится с нашими башибузуками. Но он будет действовать по комиссарскому катехизису – буквоед человек. Вот тут-то и выбирайте – Молотков, пожалуй, будет понадежнее. Я с ним потолкую, сведу вас вместе. Думаю, что вы уживетесь. Ну а в случае неладов – командиры ведь редко дружат с комиссарами своими – обращайтесь ко мне: я всегда вас поддержу.

Как ни старался я заполучить к себе в комиссары Дубового, прошла все же кандидатура Молоткова. Его поддержал и политический отдел армии, где Молотков был на виду и считался коммунистом, подающим надежды. Для него новое назначение было уже карьерой и заметным повышением.

Через несколько дней Понамарев подал рапорт, что сдал, а я, что принял дивизион, и я поехал в инспекцию лично отвезти рапорта. Да и надо было представиться новому инспектору кавалерии Сумовскому.

Сумовский принял меня очень любезно, расспрашивал о моей старорежимной службе. Нашли мы немало общих знакомых. Он сказал, что слышал обо мне много лестного и что на днях приедет ко мне в станицу смотреть дивизион.

Переменился в инспекции и комиссар, старый комиссар тоже был откомандирован на курсы, фамилия нового комиссара была Леонович. Я немного уже знал его по инспекции, до своего назначения комиссаром он был сотрудником для поручений при инспекции кавалерии. Это был интеллигентный человек, универсант, был когда-то меньшевиком, теперь стал партийным коммунистом.

– Вас с Молотковым поздравить можно, – улыбнулся он мне.

– Если с этим можно поздравлять, готов принять поздравления…

– Молоткова я знаю… Упрям, как стоерос… Хлопот у вас будет немало… Это не Понамарев… Впрочем, если будут трения, я к вашим услугам… Все, что можно будет сделать, сделаем…

XXIII. На экстренном вызове

Посылавшиеся для разведки в зеленый стан донцы официально считались находящимися в отпуску или в командировке: по возвращении своем в дивизион они доставляли очень ценные сведения о развивающемся на Линейной Кубани зеленом движении, которые я, в свою очередь, сообщал в наш екатеринодарский «адрес». Зеленым они доставляли мои разведочные сообщения о том, что делается в красном стане, где сосредоточены большевицкие части, каковы силы большевиков на зеленом фронте, секторы разведки и пр. Правда, все это носило по своему масштабу кустарный характер. Из всех зеленых отрядов я имел более или менее постоянную связь только с отрядом сотника Чичи-Бабы, этого было недостаточно. Но предполагалось, что Чичи-Баба мою разведку не консервирует, а распространяет дальше по зеленым отрядам. Я смотрел на связь с Чичи-Бабой только как на начало связи с зелеными и что дальше удастся эту связь расширить и углубить. Екатеринодарский «адрес» был мало живуч. Располагал он ценнейшим материалом, но реализации этого материала, действенной реализации не было еще видно. Он питал своими сведениями нескольких лиц. Этим вся работа «адреса» пока и ограничивалась. Не было среди нас лица, которое могло бы заняться развитием дела, лицо все еще полагалось в ожидании, и это ожидание начинало уже томить. Время шло. Концентрационные лагери все гуще и гуще набивались пленными, не пожелавшими поступать в ряды Красной армии. В лагерях было уже несколько бунтов, так как пленных посылали на самые тяжелые работы, плохо кормили и всячески притесняли. Все эти бунты кончались массовыми расстрелами, много было расстреляно и моих знакомых. При этих условиях медленное движение нашей «улиты» безмерно тяготило душу. Хотелось действия, борьбы… Энергии было много. Нужно было только толково и организованно суммировать ее.

Успех был обеспечен, ибо все чувствовали себя как бы на экстренном вызове… Вот-вот что-то произойдет…

XXIV. Легенды о генерале Фостикове

Один из моих разведчиков, посланный в Баталпашинский отдел, по возвращении с разведки передал, что баталпашинцы очень сочувствуют казачьему восстанию и имеют свой отряд, который находится где-то у Джемгура. Отрядом руководит баталпашинец – генерал Фостиков. Красные пытались через родных генерала, живущих в Баталпашинске, уговорить его сложить оружие, предлагая генералу какой-то большой пост в Красной армии, и тут же грозили, что, если Фостиков не сдастся, Чека расправится с его семьей.

Мой разведчик говорил, что послом от большевиков к генералу поехал его отец-старик.

– Покорись, сын. Замучат они нас всех, запытают… Комиссары так и велели тебе это пересказать…

– Не могу, отец. Не казачье это дело голову гнуть перед комиссарами. А мучить они вас не посмеют. Так и передай им: Фостиков, мол, сказал, что, если они только тронут тебя, мать, жену или кого-нибудь из наших, я буду им мстить, как зверь… За каждого из вас замучу сотни большевиков. И станица пусть вас бережет!

– Уехал отец обратно в станицу, – рассказывает мне легенду казак, – пересказал генеральскую волю комиссарам, а те говорят: «Ну, пусть жена еще поедет. Может, она его уговорит. И пущай скажет этому лесному генералу, что комиссары, мол, изведут всю семью, и чтоб жена, значит, в скорости возвращалась с ответом. Не возвратится – к такому-то дню и часу почнут комиссары бить фостиковскую родню». Поехала жена. Христом Богом просит и молит генерала покориться. И слушать не хочет! «Не