Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Не успел я прибыть в Гагру, как стало известно, что командированный в Лондон для сбора материалов для книги о Ленине писатель в Лондоне насовсем и остался.

И кто у нас в строгом АПН поверил бы, что я, интервьюер, никогда этого писателя не видел, а весь долгий, страниц на десять, разговор мой с ним о том, что для настоящей прозы важнее: образ или тип? – целиком мной сочинен – мол, откуда бы я, начинающий журналист, мог быть так подкован теоретически.

Меня хотели отозвать из отпуска и допытаться, не намекал ли Кузнецов в нашем – вымышленном, напоминаю, – разговоре о своих преступных (измена родине) намерениях?

Но в Лондон Кузнецова не АПН командировало – и какой спрос с неопытного сотрудника? Спрашивать надо с тех, кто санкционировал командировку перебежчику.

Во втором случае я, оставшийся безнаказанным за первый, рисковал как бы не больше, хотя директор огромного предприятия, член бюро обкома партии (он и у Довлатова упомянут) некто Панфилов никуда не убегал.

Правда, и меня, как я Кузнецова, а Кузнецов меня, партиец-директор не видел. По телефону мы договорились о встрече, это минуту заняло – и полминуты утром, когда проспал я назначенное время встречи, а другого времени у директора не нашлось.

Интервью получилось вполне, на мой взгляд, дельное; я его озаглавил «Кому уступлю директорское кресло?» – потом в «Литературной газете» было немало выступлений на примерно так же сформулированную тему.

Интервью с Панфиловым опубликовали в апээновских редакциях за рубежом, но потом кто-то из начальников удивился: почему такое важное интервью не напечатать бы в наших областных газетах? Но присутствующий на обсуждении Авдеенко сказал, что публикацию считает преждевременной, над ней надо бы еще поработать, если хотим предложить ее отечественному читателю, – и тем спас меня, а заодно начальство АПН: депутат Верховного Совета Панфилов нашел бы, кому пожаловаться на журналистов-обманщиков.

Но первым моим интервью для АПН стало интервью с Олегом Ефремовым.

Я вызвался его взять, козыряя знакомством с Ефремовым, – приятно было при свидетелях-сослуживцах позвонить ему по служебному телефону и тут же услышать согласие главного режиссера «Современника» на немедленную встречу со мой.

Сначала меня увлекала возможность появиться перед бывшим учителем в роли журналиста.

Но чем ближе подходил я к театру – пешком, конечно, пошел от площади Пушкина до площади Маяковского (до переезда на Чистые пруды еще далеко было), тем все грустнее мне становилось, что не стал я артистом.

И никаких вопросов Ефремову я не задал – наоборот, отвечал на его вопросы, каково мне быть журналистом.

Интервью я сочинял не для нашей редакции, а для редакции социалистических стран – и чужие начальники потребовали на интервью ефремовской визы.

Визу Ефремов поставил не читая, но его жена Алла Покровская (мы с ней в одно время учились) захотела интервью прочесть – и возмутилась: «Олег! Ты же ничего подобного наверняка не говорил». – «Ну и что? – Ефремов возмущения жены не разделил. – Шура – будущий драматург, он сочиняет».

Уже в начале нового века отмечали какую-то годовщину «Современника» – и мне позвонила знаменитый завлит театра Елизавета (или, как называли ее на театре, Ляля) Котова, решив меня порадовать: она нашла это интервью и предлагает напечатать его в газете «Экран и сцена», редактируемой Авдеенко.

Я сказал, что публиковать можно, но только при условии, что в комментарии к публикации расскажу историю появления этого интервью.

Думаю, что эта история – не меньший повод для сочинения пьесы о происходящих с нами превращениях, чем интервью Баташёва с Познером.

Не сложилось бы впечатления, что, не захотев быть биографом самого знаменитого человека в России (Высоцкого), я взял на себя неблагодарный труд стать биографом человека, который далеко не у всех, и с кем служил, на слуху (Баташёва).

Но я же предупреждал, что персонажами моего повествования на равных со знаменитостями могут быть и те, кто успеха не добился, – и есть, есть у отмеченных славой определенная от них зависимость – зависимость от их вкусов, их пристрастий, их выбора. При научном складе ума, которого нет у меня, можно было бы проследить логику подобной зависимости; мне уже приходилось где-то говорить, что слава – портрет масс и каждое лицо из толпы можно счесть единицей чьей-то славы.

У Баташёва, при всей склонности к сатирическим обобщениям, была – и осталась – потребность восхищаться кем-либо.

В шестидесятые годы общим любимцем истинных ценителей бокса был Виктор Агеев – говорю о нем здесь сейчас сухо-кратко, потому что все, что хотел сказать про Виктора, уже сказал и в очерке для журнала «Юность», и в своей книге о нем, выдержавшей с двадцатилетним интервалом два издания.

Я дружил с ним, вместе мы и в серьезные неприятности попадали, а Баташёву оставалось лишь непрерывно им восхищаться.

Я знал про Агеева и то, о чем ни писать, ни говорить не считал возможным, и не рассказывал никогда Баташёву того, что никому не нужно знать, кроме нас двоих с Агеевым.

Баташёв взял у Агеева десяток интервью – и брал бы их бесконечно, но Виктор после восьмидесяти (он на год моложе меня и на три – Баташёва) болеет – и таким собеседником, каким был до восьмидесяти, быть перестал.

Я пытался объяснить это Баташёву, по-прежнему рвущемуся к нему на дачу, куда никто его не зовет (меня-то последняя жена Агеева Галина и звала, но я не был уверен, что буду ему сейчас так уж необходим; он и сам еще недавно говорил мне, что веселых наших времяпрепровождений не повторить уже никогда).

Как-то я спросил Баташёва, чего он ждет от встречи с не совсем здоровым Виктором? Баташёв ответил, что хочет лишний раз сказать ему о его гениальности.

И мне жаль стало Баташёва: неужели и на восемьдесят седьмом году ему больше некем восхититься, кроме боксера, пусть и гениального? Исключительная дотошность взятых им интервью – некоторые из уважения к трудам старого приятеля я прочел – вызывала у меня скуку: куда девалась артистичность, отличавшая устные рассказы Баташева?

И еще мне показалось, что из-за героизации каждого, с кем заказывали ему интервью, в нем самом – человеке, которого ценил я за оригинальность, – оригинальности оставалось все меньше.

Сказал бы, что себя как индивидуальность он принес в жертву сотне (не меньше) взятых им интервью.

Не из-за этой ли жертвенности упущена была Баташёвым возможность сделаться знаменитым, как Познер или