Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Баташёв же считал (и самое-то смешное-обидное, и считает) заметку про реставраторов, зачем-то нужную в шестьдесят пятом Ямщикову, моим наивысшим достижением – лучшим из всего за всю жизнь сочиненного.

Андрей огорчался и до сих пор огорчается, что до такого уровня я никогда больше не поднялся – и не стал поэтому тем, кем обещал стать.

В общем, пожизненно хорошим ко мне отношением Баташёва – и сочувствием его к моей несостоявшейся литературной судьбе – обязан я одной-единственной заметке, написанной шестьдесят лет назад.

Не до такой степени близок был я с Бухановым, когда пригласили его в «Юность», но почему-то со мной захотел он поделиться своими колебаниями – уходить или не уходить ему из АПН, где занимает он завидное положение. Еще беспокоило его, засчитает ли партком «Юности» при очень желательном для заведующего отделом приеме в партию кандидатский стаж, начатый в АПН.

Насчет стажа и приема в КПСС мне сказать было нечего – никогда об этом не думал, но когда он пожаловался, что нет у него на примете никого, кто мог бы стать в его отделе рядовым сотрудником, на которого смог бы он опереться, я сразу посоветовал ему взять неизвестного ему внештатника Андрея Баташёва.

Мне кажется, что возможностями, открывавшимися в «Юности», по-настоящему не воспользовались оба – и Баташёв даже в большей степени. По-моему, зря вернулись они в АПН.

Зря, конечно, по-разному: Буханова все-таки аккредитовали специальным корреспондентом на космодроме, но Баташёва в штат снова не взяли.

Устроил его в штат впоследствии человек из нашей компании – Борис Королев, занявший после очередной командировки за рубеж руководящий пост. Как всегда веселый и бодрый, Королев, увидев в коридоре одинокого и печального Андрея, поинтересовался причиной его уныния.

Войди тогда Баташёв в нашу компанию, Боря взял бы его к себе редактором, но сейчас предложил ему стать фотоподборщиком с обязательством заочно окончить факультет журналистики.

Опыт учебы в университете у Баташёва уже был, но с физико-математического факультета он ушел – захотел быть журналистом-литератором.

Баташёв вообще удивлял меня разнообразием своих способностей – он и на скрипке начинал учиться, был у него, к моей зависти, музыкальный слух.

Он не производил впечатление спортсмена, но, когда мнивший себя классным, владеющим кролем пловцом Буханов предложил ему посоревноваться в бассейне, начальник с позором отстал от подчиненного.

По состоянию здоровья (сердце, щитовидка) его не хотели брать в бокс – и все же сумел он убедить тренера, выдающегося боксера Бориса Степанова, и принят был в знаменитую секцию при дворце спорта «Крылья Советов», где пользовался уважением всех тренировавшихся боксеров за старательность и отвагу.

Баташёв вставал в спарринги с мастерами более тяжелых категорий – и натерпелся от них.

Свои же три боя он выиграл – и заработал третий разряд.

После окончания журфака Андрея позвали в газету «Советский спорт» – и потом он всегда, в отличие от меня, имел штатную работу.

По-моему, прожил я жизнь более интересную, чем он, но не могу не признать, что для своей единственной семьи он сделал больше, чем я для своих трех.

После унижений в АПН он работал в штате спортивных – не обязательно спортивных, но спортивных все же чаще – редакций, и от журнала «Советский Союз» двухкомнатную квартиру получил (кто бы мне – и за что – дал квартиру?). Он положил много сил на воспитание внука, выросшего в серьезного специалиста, основательно знающего английский язык.

Баташёв заказал мне однажды, когда служил еще в «Смене», очерк о Высоцком – в пору, когда никто еще о Высоцком не писал, – и я получил возможность написать о нем первым.

Любой бы на моем месте, используя давнее знакомство, позвонил бы герою будущего очерка по телефону, договорился бы о личной встрече после спектакля, который непременно бы посмотрел, и расспросил Высоцкого о том, чего не знал, – не все же я о нем, однокашнике некогда, знал.

Но вот находит на меня (теперь уже реже) что-то вроде затмения, когда сам я и усложняю себе и без того не самую простую и легкую жизнь.

Я захотел удивить Высоцкого своей памятью и подробнейшим образом рассказать о каждом его сокурснике по школе-студии да еще и противопоставить его неофициальную славу официальной известности на одном с ним курсе учившейся телеведущей Азы Лихитченко – в этом мне какая-то драматургия виделась…

Из деликатности Баташёв не стал говорить мне о причинах отказа в публикации моего сочинения – я и сам, когда мозг просветлел, об этих причинах догадывался.

Жалею ли я сегодня о случившемся?

Да скорее нет. Превращаться в биографа Высоцкого мне не следовало – попади я в круг его приближенных, от меня бы потребовали продолжить служение ему.

Я уж не говорю, что для рассмотрения в сочиняемой-вспоминаемой мною фигуре любой примечательности нужна самим же мною и найденная-выбранная (интуитивно) дистанция в отношениях между нами.

К тому же ко времени заказа от Баташёва мне уже и не хотелось быть человеком круга-компании, какие бы знаменитости эти круги-компании ни образовывали-составляли.

Правда, я слишком долго не решался на самое естественное для себя состояние – одиночество.

И решился бы сегодня окончательно, не уйди из жизни столько людей, кого, казалось мне, знал я близко?

Допускаю мысль, что, минуя мои всегдашние дружбы и непременные компании, я выразил бы себя очевиднее.

Но для этого мне сразу надо было стать таким, каким я вынужденно стал только сейчас.

Баташёв на меня в обиде, что не прочел я его сказки, но дело не в заведомом неинтересе моем к такой форме самовыражения, а в том, что я, зная возможности Андрея, ждал от него другого – и однажды дождался.

Интервью довольно давно превратилось в главнейший жанр журналистики.

Звезда Познера, признаваемого лучшим из интервьюеров, и взошла на волне жгучего интереса к тому, что ответит знаменитость на тот или иной хитро, рискованно, иногда и прямо поставленный, но врасплох заставший вопрос.

Своими рассуждениями, однако, о жанре я рассмешил бы всякого, кто услышал бы про мой опыт.

Я взял всего-навсего три интервью, но встречался с собеседниками лишь дважды.

Два раза я ставил в щекотливое положение своего начальника Авдеенко.

Уезжая в первый свой отпуск к морю, я оставил ему свое интервью с известным молодым прозаиком