Развод в прямом эфире - Анастасия Ридд

Сегодня перед выездом на объект я решаю заскочить в офис к отцу, чтобы забрать подписанные им бумаги от подрядчика. Но, если честно, мне просто нужно его увидеть. и.

Кабинет папы завален десятками папок. Он сидит за столом, что-то внимательно изучая в одной из них. На его лице я замечаю не сколько сосредоточенность, а глубокую усталость.

— Пап, доброе утро, — здороваюсь я.

— Привет, Ален, заходи. Садись, — он кивает на стул.

Отец откладывает очки, устало потирая переносицу, а затем сосредоточивается на мне. Мы обсуждаем вопросы, касаемые строительства нового салона, постепенно переходя к главной теме. Дело о растрате движется, следователь запросил дополнительные документы. Отец говорит об этом безэмоциональным голосом стратега, но я вижу, как выражение его лица меняется. Эта война выматывает и его.

— Всё будет хорошо, пап, — говорю я, больше подбадривая себя, и он кивает, глядя куда-то мимо меня.

— Да, конечно, — папа делает паузу, а его взгляд скользит по книжным полкам, задерживаясь на дальнем стеллаже. — Кстати, когда всё это началось, я решил навести порядок в архивах и выбросить старый хлам. Нашёл кое-что семейное.

Он встает и неспешным шагом подходит к стеллажу, вынимая с нижнего яруса перевязанную бечевкой картонную коробку из-под офисной бумаги. Отец ставит её передо мной на стол и пару секунд пристально рассматривает ее, будто что-то мысленно взвешивая.

— Вот, Ален, возьми. Там всякая всячина. Старые фотографии, — глухо произносит он. — Может, что-то тебе будет интересно.

Его тон слишком несколько отрешенным, а взгляд будто упорно избегает встречи с моим, что ему несвойственно. Хотя, возможно, мне это только кажется. Я в последнее время стала слишком уж подозрительной.

— Что именно, пап? — задумчиво спрашиваю я.

— Да так… — он пожимает плечами. — Всякое разное. На досуге посмотри. Я давненько туда не заглядывал. Может, на что-то и упадет твой взгляд.

Папа отворачивается к окну, давая понять, что наш разговор окончен. Я подхожу к папе и, быстро поцеловав его в щеку, выхожу из кабинета.

Коробка лежит на пассажирском сиденье на протяжении целого дня, и когда я еду на стройку, и когда возвращаюсь домой. Я забываю о ней, когда укладываю детей и обсуждаю с Глебом план работ на завтра. Но когда он уезжает в больницу на ночное дежурство, а в квартире повисает та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, я наконец спускаюсь за коробкой.

Я осторожно развязываю бечевку, рвущуюся от старости, и открываю «воспоминания» о детстве.

Первое, что я вижу — мой потрёпанный плюшевый заяц с одним глазом, а дальше пачка фотографий — я на руках у отца на каком-то курорте, я с Олесей, мы совсем маленькие в одинаковых платьицах, я уже с серьезным лицом, а она заливисто смеется. Я хорошо помню тот день. Какие-то письма, судя по всему, от бабушки. Также натыкаюсь на папку со старыми отчетами компании отца.

Я механически перебираю вещи, и на самом дне пальцы натыкаются на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Это небольшая бордовая шкатулка с потускневшей металлической застёжкой. Внутри находятся аккуратно разложенные документы, первый из которых — свидетельство о браке Рахмеева Андрея Викторовича и Натальи Александровны. Дата — через год после моего рождения. Я это знала. Ничего нового. Под ним — несколько справок из роддома, какие-то медицинские карты, пожелтевшие листки. И ещё один документ, сложенный пополам. Я разворачиваю его.

Это мое свидетельство о рождении.

Мой уже затуманенный усталостью взгляд скользит по строчкам. ФИО ребенка, дата рождения, отец, мать…

Я замираю. Перечитываю снова и снова, словно буквы не складываются, и я не могу понять смысл напечатанного. Мозг отказывается воспринимать. Я часто моргаю, поднося листок прямо под свет люстры, и впиваюсь глазами в каждое слово.

Мать: Рахмеева Светлана Александровна.

Светлана Александровна, а не Наталья Александровна.

Светлана.

В ушах начинает звенеть. Я тычу пальцем в буквы, все еще не понимая. Но это не копия, это оригинал — печать ЗАГСа, подписи, а на обороте отметки и штампы.

С моим отцом всё понятно, а мама… моя мама другая — не Наталья.

Одинаковое отчество.

А что если…?

В груди возникает не боль, а все внутри замирает. Я сижу, уставившись на эти две строчки, и весь мой мир — детство, обиды, непонимание, вся эта многолетняя, тянущаяся как резина холодная война с моей матерью Натальей — начинает медленно перестраиваться. Мой мир переворачивается с ног на голову. И теперь вся картина кажется совершенно ясной.

Я хватаю мобильный и, не глядя на время, набираю номер отца. Внутренняя дрожь разливается по телу, а сердце стучит как умалишенное. Папа берёт трубку почти сразу же, словно ждал моего звонка.

— Алёна?

— Папа, — мой собственный голос кажется чужим. — Что это? Что это за бумага у тебя в коробке? Свидетельство о рождении.

В трубке повисает долгое тяжелое молчание. Я слышу, как он шумно выдыхает.

— В коробке была шкатулка, — тихо произносит он.

— Кто такая Светлана Александровна Рахмеева? — вырывается у меня.

— Дочка, я…

— Пап, скажи. Наташа мне не родная мать, так ведь?

— Я сейчас приеду. Дождись меня. Это не телефонный разговор, — сдавленно отвечает отец и сбрасывает вызов.

Я не могу пошевелиться. Просто сижу, прижав к груди документ, который только что перевернул всю мою прошлую жизнь на сто восемьдесят градусов, и чувствую, как в глазах собираются слезы. У меня другая мама.

Я снова тянусь к мобильному, чтобы позвонить Глебу, но вовремя вспоминаю, что он сейчас на сложной ночной операции.

Время тянется неумолимо медленно. Я подхожу к окну, все время прокручивая в голове свое детство и человека, который все это время был рядом, и жду приезда папы. У меня нет злости или обиды, я понимаю, почему он не рассказал мне…

Отец приезжает гораздо быстрее, чем я ожидала. На нем нет лица. Уверена, что эта тема для него крайне болезненная, возможно, это как раз одна из причин, по которой он столько лет молчал.

Папа медленно проходит в гостиную и устраивается