Интересы короны - Юлия Арниева

Переоформление солодовни на моё имя заняло почти две недели. В банке «Куттс и Ко» на моё имя открыли отдельный счёт, и когда я впервые увидела цифру двадцати тысяч фунтов, выписанную аккуратным почерком конторщика в банковской книге, у меня на секунду сжалось в груди. Двадцать тысяч фунтов собственного приданого, которое отец отдал Колину и которое Колин растратил на Лидию, вернулись ко мне таким кружным путём, что поверить в это было труднее, чем в любую из небылиц, сочинённых обо мне в газетах.

Встреча Бейтса с братом Эдвардом, которую я организовала в начале августа, прошла так, как я и рассчитывала. Эдвард приехал из Кента с образцами грубого хлопкового холста, пахнувшего свежим прядильным маслом и Бирмингемом, и разложил их перед интендантом с уверенностью человека, который знает цену своему товару. Бейтс, до того сухо-вежливый, подержал в руках тугой кусок ткани, потёр угол между пальцами, просипел «а сколько ярдов в неделю?» и, услышав ответ, впервые за всё время нашего знакомства расплылся в улыбке. Они ударили по рукам на пороге Адмиралтейства, и Эдвард, уезжая обратно в Кент на почтовом дилижансе, сжал мои руки с такой благодарностью, что я едва не расчувствовалась.

— Катрин, — негромко произнес он, уже взойдя на подножку кареты, — за матушку не беспокойся. Я убедил её оставить мысль о поездке к тебе и напомнил ей, что долг матери — быть рядом с дочерью в тягостные минуты. И если она продолжит настаивать на переезде в Лондон, я немедля отправлю её в Грантэм-холл.

— Лидия больна?

— Сестра притворяется больной, — буркнул Эдвард. — И притворяется дурно, но Грантэм справляется. Он человек твердых правил, а северный климат отлично охлаждает пыл. Хотя в последнем письме Томас жаловался, что Лидия изводит его капризами и отказывается даже выходить к обеду, ссылаясь на «несносную слабость».

— Она в положении? — наконец догадалась я.

Такая поспешность меня удивила, впрочем, оно было и к лучшему: теперь Лидии будет просто некогда строить козни.

— Да. И пишет нам раз в неделю, а письма эти столь полны желчи и жалоб на скуку, что я после их прочтения теряю покой до самого вечера. Но матушка, полагаю, предпочтет кентскую тишину обществу нашей сестры в её нынешнем расположении духа.

Я кивнула, обняла брата и проводила карету взглядом до самого поворота на Пикадилли. Эдвард — глава рода и мой неожиданный единомышленник — оказался куда лучшим союзником, чем я смела надеяться ещё несколько месяцев назад…

Август прошёл в делах, которых было столько, что дни сливались в одну длинную ленту с запахом прокипячённого рассола, горячего металла и прогретого солнцем кирпича. Производство на пивоварне и в солодовне работало в две смены. Мисс Эббот, которой я доверила учёт, превратилась из скромной помощницы в строгую распорядительницу, от одного взгляда которой мужики в цеху выпрямлялись и принимались работать вдвое быстрее. Моррис обустроил свою аптекарскую в Саутуорке и лечил рабочих так же обстоятельно, как прежде лечил подагру у кентских сквайров, отличие состояло лишь в том, что в Саутуорке пациентов было в двадцать раз больше, а поводов — от ожогов до порезов, от прострелов в спине до сорванной кожи на пальцах — куда разнообразнее.

С Хейсом я потратила на налаживание линии «сухого бульона» три долгих недели. Вываркой костей и жил в его пивоварне занимались рабочие, привыкшие варить портер, и мои требования: безукоризненная чистота котлов, промывка щёлоком перед каждой закладкой, смена передников каждый день, общая кухня для работников и обязательный горячий обед в середине смены, поначалу вызвали у управляющего Хейса такое изумление, что тот дважды переспрашивал, не шутит ли миледи. Сам Хейс, впрочем, ни разу не возразил. Он наблюдал за мной с непроницаемым вниманием, записывал мои распоряжения в маленькую чёрную книжечку и исполнял их буквально, словно проверяя некую гипотезу, которую держал при себе. Результат, впрочем, говорил сам за себя: к концу августа первые партии выпаренного бульона, растёртого в плитки и пересыпанного солью, были упакованы в промасленные холщовые мешочки — я велела Эдварду прислать партию грубого хлопкового полотна специально для этой цели, а Моррис подсказал рецепт состава для пропитки: льняное масло с примесью воска и смолы, дешёвое, удобное в работе и не пропускающее влагу.

Мешочки были моим маленьким изобретением, и я ими гордилась больше, чем всем прочим. В каждый помещалась порция на одного матроса: горсть сушёного мяса, жменя овощной смеси и плитка бульонного концентрата. Варёный объём — половина котелка горячей похлёбки, готовой за десять минут.

Бейтс, явившийся в цех на первую приёмку, не поленился притащить с собой адмирала Грея, чьи золотые шитые эполеты смотрелись в нашей солодовне так же уместно, как павлин в курятнике. Он молча наблюдал за приготовлениями, а отведав похлебки, сказал только одно:

— Берём всё, что можете произвести, леди Сандерс.

С тех пор заказы шли непрерывно. «Неукротимый» ушёл в плавание с полным трюмом наших мешочков. Следом «Беллона», потом «Агамемнон». Письма, которые Бейтс передавал мне через Финча, содержали сдержанные, но недвусмысленные похвалы: матросы приняли нововведение благосклонно, офицеры с осторожным оптимизмом, а один из капитанов написал лично, благодаря за «провиант, кой не требует от корабельного врача отпаивать команду известью с ромом на третьей неделе плавания».

С Фордом я за все эти недели не виделась ни разу. Он не приезжал с визитами, не присылал записок, не возникал на тех редких светских вечерах, куда я являлась ради поддержания связей. Это молчание тревожило меня сильнее, чем тревожил бы любой его новый манёвр: я слишком хорошо помнила его оценивающий взгляд в гостиной, и слишком хорошо понимала, что такие люди не отступают, а выжидают.

С Генри Сандерсом я, напротив, сталкивалась регулярно, хотя и всегда по касательной. Мейфэрские салоны опустели лишь к середине августа, и до этого мы дважды оказывались на одних и тех же малых вечерах: у леди Фостер и у графини Станли. Он держался безупречно. Кланялся мне с почтительной сдержанностью, какую и полагает родственнику, обменивался двумя-тремя фразами о погоде и отходил, не задерживая. Расположение лондонской знати он завоёвывал с той же эффективностью, с какой дрессировщик приручает лошадь: щедрые пожертвования в приход, своевременная уплата долгов покойного кузена, тактичная сдержанность в разговорах о женщинах и деньгах. К началу сентября его приняли в «Уайтс» — клуб, куда Колина в последние месяцы перестали впускать даже на порог.

Мои соглядатаи, которых Дик держал в ежовых рукавицах, приносили мне отчёты раз