Стихи и эссе - Ингер Кристенсен

как шёпот,

сквозь множество

листьев,

где-то в другом месте,

на дереве,

на которое смотрит кто-то другой

издали,

может быть, из автобуса

на остановке.

•

А так-то всё зима и лето

и снова зима,

проведённая в компании

с чем-то таким простым,

как совершенно

внемирный

плод граната,

который ничего

не говорит.

И пока ты спишь

и картографируешь

целые континенты

вдоль берегов

сна-реки,

я достаю гранат из

фиолетовой бумаги

и разрезаю его

на две половинки.

Он похож на

иной вид мозга,

не такой, как у нас.

Кто знает,

знает ли гранат

сам в себе,

что он называется

как-то иначе.

Кто знает

может, я сама

называюсь

как-то иначе,

чем сама самой.

Я мыслю,

и, значит, я часть

лабиринта.

Слова утешения

и надежда на выход.

Есть ведь только река

и два её высоких берега.

На одном

рассказ, идиллия

и бурная надежда

на разъяснение

и развязку.

На другом

лишь одно-единственное разъяснение,

которое расширяется

и расширяется

и расширяется

внутрь

самого себя[38].

III

•

Здесь тихо так в этой тишине.

Чем-то похоже на звук в лампочке,

когда перегорает нить,

хотя свет вовсе не зажигали.

Просто тишина и недавний дождь,

который мой слух не может вспомнить точно,

дистиллированный, датированный

и внемирный.

••••

Только остатки электрического шёпота

в доме,

тогда как комната совершенно сама в себе

молчит и ждёт

моего письма.

Милое утраченное удивление,

я должна создать своё собственное удивление

или буду подлежать

такому же исчезновению

в языке,

как позже в смерти.

Не понимая

и не сравнивая.

•••

Снова на улице,

и над воротами – голова

с открытым ртом,

проглатывающая каждое

произносимое слово.

И в то время как эта глазеющая

каменная фигура

рассматривает нас

с той же

страстной апатией,

с какой только и можно

тиражировать мир,

мы проходим

с величайшей

аккуратностью

между голубиным помётом

и живыми трупами бомжей,

сопящими,

как будто

мы уважили

эту свободу

в кучке лохмотьев

тем, что рвём

последнюю

связку с внутренним миром

и вынуждены

пере-вести

всякую вещь обратно

к самой себе.

Вот так стоит она во дворе

каждую ночь, пока мы спим,

пальма.

••

Пальма сильная,

раз ветер – зелёный.

Эту ярость мы когда-то

назвали священной.

У этого языка когда-то

было своё направление.

Это будущее когда-то

опрокинулось

на нас же.

А теперь равнодушие,

с каким я сама обернулась

вокруг солнца

сорок четыре раза.

Равнодушие

теперь, когда от движения по орбите

распахиваются двери.

Равнодушие

в этом невыносимом

изображении реальности.

Научи меня тиражировать

будущее сейчас,

пока мы рождаемся.

Пусть мой ум взлетит

в своё гнездо,

сокрытое

в шелестящей кроне.

Пусть яйца, высиженные им, сверкают

после-светом,

подобным молочному солнцу.

Пусть ветер будет зелёным

и печаль утоляется.

•••••

Но я так и не поняла,

может быть,

тут не один километр

до ближайшего паука.

Мы выходим и задолго

до восхода солнца

уже за городом.

И вот пока идём,

пока шествуем

вместе с землёй,

идущей по-своему

вразвалочку,

как зверь

сквозь туман,

нити рассудка

плетут

кокон мира

вокруг нас[39].

IV

•••••

Мы высажены

в это огромное пространство,

где луковицы пыжатся

под землёй

и ждут.

В полдень,

когда останавливается дождь в горах,

на скале там стоит

птица.

В ночное время,

когда сердце становится пустым,

там стоит женщина

на дороге.

Лицо у неё

морщинистое и круглое,

и выглядит она так,

будто вспоминает

себя

в прошлом,

пока она тихо

соображает,

когда

и почему

в последний раз

видела человека.

Затем кивает

и уходит.

••

Я вижу анемоны.

Я не представляю себе,

что анемоны видят меня,

и всё же,

пока они вдыхают

кислород в лесной воздух

и в этом крошащемся

после-образе,

как после сжигания

магнезии,

есть что-то, что говорит мне,

что тем осязаемей и я.

•

Скажи мне,

что да, вещи

говорят

на своём собственном

ясном

языке.

••••

Каменный лев с глазами

такими же слепыми, как луковицы

под землёй,

несущий

фундамент дома,

и ещё ниже

крадущаяся глубь подвала,

где стареющие грудные младенцы

пищат, как оторванные от матери

монахи и монахини,

и каменные ожерелья.

обрывки листьев

от яростного

страстного холода,

свисающие лохмотьями

из замшелого рта

подземелья,

немого и непокорного,

что словно специальная

лечебница

выдувает все мировые

культуры

на свет,

как будто свинья

поросят.

Весь этот шёпот

сквозь слои кожуры

и множество кожиц,

всё это человеческое

волнение

мы вынуждены называть

радостью и радоваться

ликованием и ликовать

желанием, наслаждением, блаженством, счастьем

и, как стриж,

что спит на лету,

находить прибежище нашему

бездомному разуму в сне.

••••

Уже на улице

с деньгами, смятыми