Пламя свободы. Свет философии в темные времена. 1933–1943 - Вольфрам Айленбергер

Для Арендт такая инстинктивная, в данном случае даже дорефлексивная чувствительность к запросам партнера не просто является сущностным центром парии. Скорее, «человеческое достоинство, уважение к человеку, которые пария испытывает инстинктивно, <…> – единственная ступень, ведущая к целостной мировой системе моральных ценностей разума…»[50]

Будто в открытом диалоге с философией морали Иммануила Канта, Арендт закладывает здесь основу для собственной этики истинного самоопределения перед лицом других. Потому что настоящей причиной автономии человеческого достоинства служит больше не кантовское «уважение к закону во мне», а сохраненная в нем спонтанность, позволяющая страданию ближнего вызывать порывы собственной воли человека. Благодарность за существование в мире других людей и активное внимание к их неизменной ранимости – это, по Арендт, два главных источника нашего морального бытия. А в данном конкретном контексте совершенно не случайно – и в плане способа их представления, и в плане философско-систематической направленности – то, что речь здесь идет о тех же самых двух качествах, которые изначально чужды сверхчеловеку, эталонному персонажу Айн Рэнд Говарду Рорку.

В мире Арендт такой человек, как Рорк, воплощает собой идеального парвеню и его ценности. Вот фрагмент из парижской главы о Фарнхаген:

Он (парвеню) не имеет права на благодарность, потому что всем обязан собственным силам; он не имеет права обнаруживать внимание перед «лицом человека», потому что он неизбежно считает себя кем-то вроде сверхчеловека со способностями, самым сильным, умным и выдающимся представителем рода человеческого, образцом для его бедных братьев-парий.[51]

А у Рахели, героини Арендт, всё не так складно: в ее биографии много противоречивых моментов, многое запутано, неочевидно, явно непоследовательно и в хорошем смысле безнадежно («Я могу поклясться всемогущему Богу, что я за всю жизнь не избавилась ни от одной своей слабости»[52]). Именно в этом и кроется ее спасение как «человека» в темные времена, ее неизменная открытость к познанию себя, готовность любить мир. Это философский путь, который особенно широко открывается именно для парий. Потому что взгляд Рахели – это «тот же взгляд, которым пария может окинуть всю жизнь целиком, потому что он исторгнут из нее, это тот же путь, на котором он может достичь «большой любви к свободе». Если он из-за своей неспособности в одиночку бунтовать против общества презрительно смотрит на судьбу парвеню, то бывает вознагражден за свое «удручающее положение» «созерцанием общей картины», и это его единственная надежда, «поскольку всё взаимосвязано, и это на самом деле немало. Это спасенное имущество после полного банкротства всей жизни»[53].

Этика «клуба»

Мысли, которые Арендт фиксирует в парижских главах книги о Рахели, выходят далеко за пределы тривиального (и бесспорного) утверждения, что именно социальному аутсайдеру открываются самые интересные перспективы при взгляде на процессы в предполагаемом центре общества. Она формулирует глубоко политический идеал бытия и науки, которым руководствовался весь парижский «клуб»: находясь в абсолютной тени, на позиции полной внеположности (психологической, политической, социальной, профессиональной), попытаться сохранить возможность того, чтобы мир и живущие в нем видели, признавали тебя и контактировали с тобой. В литературной практике это сводилось к исполнению роли «старьевщиков» или «кротов» (по выражению Беньямина), стремящихся собирать все доступные париям свидетельства, способные нащупать путь выхода из тьмы, поняв и объяснив современникам, как дело могло дойти до полного помрачения всего человечества. Ведь, как писал Беньямин своему другу Гершому Шолему, в 1938 году находившемуся по работе в Нью-Йорке, «эта эпоха, сделавшая столько вещей невозможными, отнюдь не исключает того, что в исторической перспективе эти вещи предстанут в истинном свете»[54].

При этом многие следы, почти все, ведут в XIX век; и эти первопричины нужно было зафиксировать и раскрыть[55]. Причем не в форме академического исследования, подкрепляемого научным интересом, а в качестве общей миссии. Беньямин в течение этих мрачных месяцев работает над эссе о Кафке и Бодлере, а также над трудом о парижских торговых пассажах; «махинатор» Блюхер в разговорах с близкими работает над спасением от парвеню присвоенных ими Маркса и Энгельса; Арендт – над своей Рахелью и сложной историей еврейской ассимиляции – то есть в каком-то смысле над предысторией сионизма как политического движения.

Этот «клубный» этос породил целый ряд четких принципов для практики повседневности. Например: обязательно занимать определенную позицию, но не вступать в партию – хоть коммунистическую, хоть сионистскую. Ни при каких обстоятельствах общепризнанная невозможность «одиночки бунтовать против общества» не должна приводить к готовности подчинить собственное свободное мышление диктату «партийной логики».

Никакая цель не оправдывает средства, если само средство предает эту цель. А в чем заключалась цель политического действия, если не в сохранении свободной спонтанности своего мышления? Поэтому парижский «клуб» воспринимал себя не как партию или группировку, а как дружеское объединение узкого круга людей, которые скорее культивировали свою маргинализацию, чем жаловались на нее. Как круг, объединяющая сила которого основана не на единстве по рождению, а на устремлениях людей. И главное их устремление, особенно важное в темные времена, – самим определять свое будущее.

Чисто внешних ограничений в жизни хватало. Не было и никаких причин, чтобы романтизировать усиливающуюся фрагментацию своего бытия. «В конечном счете хваленая свобода аутсайдера – не более чем свобода в праве на отчаяние»[56]. Без фона из самых базовых вещей никто не может свободно жить и даже свободно мыслить. А этот фон в 1938 году постепенно исчезает даже во Франции. Поскольку Молодежная «Алия» перенесла свой главный офис из Парижа в Лондон, Арендт тоже может остаться без работы. Треугольник выживания, состоящий из документов на работу, разрешения на пребывание и удостоверения личности, с каждым новым законом становится всё меньше. Тот, кто добровольно заявляет об истечении срока действия своих документов, рискует быть депортированным. Тот, кто не заявляет об этом и попадается, – тоже. Особенно для таких нестабильных в своем существовании персонажей, как Блюхер и Беньямин, с их удостоверениями «réfugiés provenants d’Allemagne»[58], которые нужно было регулярно обновлять, это становится ежедневной заботой.

И почти никто не решается выезжать из страны. Беньямин летом 1938 года всё-таки едет к Бертольту Брехту, эмигрировавшему в Данию, чтобы козырнуть там своими шахматными навыками, которые он натренировал с помощью Арендт. А она иногда ездит в Женеву к старинной подруге семьи Марте Мундт, подготавливая переезд в Париж своей матери, которая в Кёнигсберге чувствовала себя не очень-то безопасно.

Кроме того, после краха британского плана создания двух государств (причем Иерусалим должен был остаться под британским контролем) ситуация в Палестине тоже обострилась и дело шло к гражданской войне между евреями и арабами. «Что касается евреев, – пишет Арендт