100 великих речей - Виорэль Михайлович Ломов

Речь Плевако по делу Грузинского (1883)

Юрист, разработчик основ судебной риторики в России, знаменитый московский адвокат, действительный статский советник Фёдор Никифорович Плевако (1842–1909) прославился как «гениальный оратор», «московский златоуст», «отец судебной риторики». Знали его и как благотворителя, который очень часто защищал неимущих граждан бесплатно, да еще и помогал им материально нести расходы. Многие краткие афористичные речи Плевако в защиту «малых и сирых» превратились в фольклор. Несколько обстоятельных блистательных защит при рассмотрении в судах громких дел вошли в золотой фонд адвокатского красноречия. Одной из них стала речь по «делу светлейшего князя Григория Ильича Грузинского, обвинявшегося в убийстве доктора медицины Э.Ф. Шмидта», рассмотренному 29–30 сентября 1883 г. Острогожским окружным судом (Воронежская губерния).

В комментариях к очерку о Ф.Н Плевако на сайте «Военное обозрение» попалась запись:

«Работаю адвокатом. На заре своей карьеры как-то спросил у старшего товарища, хорошего адвоката и просто порядочного человека:

– Почему сейчас в России нет выдающихся адвокатов, уровня Плевако?

На что он мне ответил:

– Потому-что в России нет выдающегося суда…»

Что тут первично – суд или адвокат, – трудно сказать, но что нет адвоката ранга Плевако – это признают все, кто имеет отношение к судебной системе и риторике, и признают уже больше 100 лет.

Дело же, в котором защитником выступил Ф.Н. Плевако, было весьма банально и явно проигрышно – адвокат поначалу даже не хотел браться за него. Но, как истинный милосердец, не мог остаться равнодушным к судьбе семи детей обвиняемого, трем из которых не исполнилось еще и 10 лет.

В умышленном убийстве обвинялся не рядовой гражданин, а светлейший князь Грузинский Григорий Ильич (1833–1899), один из потомков в третьем колене последнего царя Грузии, Георгия XII Ираклиевича. Князь владел 1317 десятинами земли в слободе Екатериновка (Стряжково) Острогожского уезда Воронежской губернии. К чести обвиняемого, князь не искал покровительства в «высших сферах», а покорно ожидал вердикта суда. В состав присяжных заседателей вошло 10 крестьян, 1 купец, 1 мещанин. Старшиной был избран крестьянин.

Плевако к тому времени был уже знаменитым адвокатом, о котором ходили легенды. Фёдор Никифорович выигрывал дела скрупулезными доказательствами либо виртуозными экспромтами. Хрестоматийной стала история о старушке, укравшей жестяной чайник стоимостью 30 коп. По свидетельству писателя В.В. Вересаева, на суде прокурор решил утереть нос Плевако и сам перечислил аргументы защиты: «Старая больная женщина, горькая нужда, кража незначительная, обвиняемая вызывает жалость, а не негодование», однако, верный себе, изрек: «Все же собственность является священной, и, если позволить посягать на нее, страна погибнет».

Плевако не остался в долгу. «Много бед и испытаний пришлось претерпеть России более чем за тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двенадцать языков обрушилось на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… старушка украла чайник ценой в тридцать копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно». Суд оправдал бедную старушку.

Обстоятельства дела князя Г.И. Грузинского таковы.

В 1865 г. князь познакомился в московской кондитерской Трамблэ с Ольгой Фроловой, красавицей-продавщицей, стал жить с ней. После рождения двух мальчиков Грузинский, несмотря на сопротивление своей матери, женился на Ольге. Появились еще дети. Князь нанял гувернера – доктора Э.Ф. Шмидта, который вскоре вступил в близкие отношения с княгиней. Узнав об этом, Григорий Ильич уволил гувернера и, по настоянию жены, отдал ей половину своего состояния. Супруга забрала двух младших девочек, а любовника пригласила к себе управляющим имения. Грузинскому были ограничены возможности для свиданий с детьми, но деньги на их содержание вымогались. Шмидт требовал от девочек, чтобы они называли его «отцом», а настоящего отца при них обзывал «подлецом». Как-то Ольге понадобилось на несколько дней отлучиться из дома. Князь хотел взять девочек на время к себе, но Шмидт стал вымогать за это деньги. Всё же девочки настояли, чтобы тот отпустил их к отцу, пока матери нет. Когда дочкам понадобилась свежая перемена белья, Грузинский написал Шмидту письмо с просьбой выдать белье, но тот ответил оскорбительным отказом. Князь поехал к Шмидту, который поджидал его с заряженным ружьем, стал стучать в дверь. Шмидт передал Грузинскому записку: «Пусть подлец уходит, не смей стучать, это мой дом! Убирайся, стрелять буду». Князь в гневе разбил окно и застрелил управляющего из револьвера.

Ф.Н. Плевако выступает с речью.

Фото второй пол. XIX в.

Плевако строил свои речи как искусный полководец, каждый раз сообразуясь с текущими обстоятельствами. На этот раз адвокат предложил присяжным взглянуть на события глазами человека обманутого, обобранного и униженного женщиной, которую он искренне любил и которой всецело доверял, оскорбленного ее наглым торжествующим любовником, истинным подлецом в этой истории. А еще защитник предложил взглянуть на происходящее глазами несчастных детей, которые принуждены были сносить это. Перед присяжными Плевако разыграл – нет, пережил сам настоящую трагедию, логика которой сводилась к тому, что именно беспардонное поведение бывшей жены и ее любовника ввели князя в состояние аффекта, в котором он и совершил убийство. Адвокат настолько убедительно и последовательно доказал отсутствие в действиях князя умысла, что напрашивался однозначный вывод: преступление совершено в состоянии умоисступления.

Во время речи Плевако некоторые присяжные, даже закаленные в судебных разбирательствах, прослезились. Суд полностью оправдал князя.

Из-за невозможности привести эту речь, настоящий перл прозы, полностью ограничимся одним отрывком (с сокращениями) в ее концовке – не содержательным, а философским, если угодно.

«Справиться с этими чувствами князь не мог. Слишком уж они законны, эти им овладевшие чувства…

Есть моменты, когда душа возмущается неправдой, чужими грехами, возмущается во имя нравственных правил, в которые верует, которыми живет, – и, возмущенная, поражает того, кем возмущена…

Есть состояние еще более извинительное. Это – когда поступок ближнего оскорбляет и нарушает священнейшие права, охранять которые, кроме меня, некому и святость которых мне яснее, чем всем другим.

Муж видит человека, готового осквернить чистоту брачного ложа; отец присутствует при сцене соблазна его дочери; первосвященник видит готовящееся кощунство, – и, кроме них, некому спасти право и святыню. В душе их поднимается не порочное чувство злобы, а праведное чувство отмщения и защиты поругаемого права. Оно – законно, оно свято; не поднимись оно, они – презренные люди, сводники, святотатцы!

От