Выбор - Галина Дмитриевна Гончарова

Это кто тут смеет на нее голос-то повышать? А мы сейчас этот голос с языком да и вырвем⁈

Федор даже сам удивился, как он огневался сильно, аж покраснел весь, кровь к лицу прихлынула.

Степанида Андреевна к нему повернулась.

— Непорядок происходит, царевич. Вишь ты, всем девушкам чернавок я нашла, а боярышню Заболоцкую то не устраивает.

— Почему?

— Чернавка ей не мила, требует боярышня, чтобы к ней сестру ее прислали для ухода и помощи.

— Так за чем же дело стало? — Федор аж грудь впалую развернул. Как же! Защитником себя показать — самое милое дело! — отошли чернавку, а за боярышней… как ее?

— Аксинья, — подсказала Устя.

— Вот, за Аксиньей Заболоцкой послать изволь.

— Царевич, да…

— Ты и со мной спорить будешь, боярыня?

— Не буду, — из Степаниды Андреевны ровно воздух выпустили. Одно дело на боярышень орать, другое — на царевича, коего в теремах побаивались чуточку.

Бывает такое.

Вроде и тихий, и не злой, и спокойный… так-то. А все одно, от него подальше держаться хочется. Настолько что-то с человеком неладно, что всей внутренностью это чуешь, да выразить не можешь.

— Вот и ладно. За боярышней пошли и покои ей отведи, рядом с сестрой. Комнаты хватит.

— Хорошо, царевич.

— А теперь иди, боярыня. Делай, как сказано.

Боярыня булькнула еще раз, погромче, развернулась — да и за угол, чудом Таньку по стене рисунком не размазало. Та подслушивала исправно, то-то сплетен в тереме будет! Такое событие!

Федор к Усте развернулся, улыбнулся, благодарности ожидая, боярышня ему поклонилась честь по чести.

— Благодарствую, царевич, не дал ты меня в обиду.

Федор еще сильнее напыжился.

— Только скажи, боярышня! Весь мир к ногам твоим брошу!

Устя бы сказала, а потом еще и добавила чем потяжелее, да чего зря народ-то развлекать?

Федор тоже по сторонам покосился, боярышень любопытствующих увидел, рукой махнул.

— А вам тут чего надобно? Прочь подите!

И так это сказано было, что ни у кого сомнений не осталось: из всех, кто в отборе участвует, царевича лишь одна волнует.

Боярышня Устинья.

Не пошел никто, конечно, никуда, только зашушукались громче, зашипели, ровно змеи лютые.

Устя в глаза Федору посмотрела выразительно, чуть руками развела. Мол, и рада б я поговорить, да сам видишь, царевич.

Федор тоже понял, поклонился в ответ Усте, да и прочь пошел.

Устя к себе в горницу вернулась, покудова боярышни ничего у нее выпытывать не начали, говорить ей ни с кем не хотелось. Боярышня дверь закрыла, на лавку села, пальцы зарубку на дереве нащупали, знакомую…

А ведь это только первая встреча, первая битва состоялась с прошлым. А впереди еще сколько⁈

А и неважно! Знает она, ради кого рискует! На любую битву заранее согласна она! И на смерть, но только свою. Больше никого она смерти не отдаст!

Где там Аксинья?

Глава 7

* * *

Пошла и Танька, да не абы куда, аккурат к государыне Любаве, коей давно услуги оказывала. Крысиное личико красным было от возмущения да обиды. Известно же, правда — она завсегда обиднее, а гнала ее боярышня за дело, и Таньке то было ведомо.

— Ну, что боярышня?

— Выгнала она меня, государыня! Прочь от себя отослала, как собаку со двора согнала!

— Как так?

— Так вот, — Танька рукой махнула. — Степанида, боярыня, пробовала на нее поругаться, да бестолку все, Устинье той ее слова — ровно с гуся вода.

Любава только головой покачала.

— Плохо.

Она об одном говорила, да Танька ее по-своему поняла, ухмыльнулась льстиво-подлизливо.

— То не страшно, что выгнала. Подобраться к человеку завсегда можно, только дороже встанет.

— Справишься?

— Конечно, государыня. Только заплатить придется.

Любава усмехнулась ядовито, понимая, что и о себе Танька говорит. Без денег эта шкура продажная и хвостом не шевельнет, ну да ладно, ей и такие надобны тоже, чтобы списать их в подходящий момент. Поэтому кошель с серебром перекочевал за ворот Танькиной рубахи, и чернавка довольно кивнула.

Сделает она, что государыня прикажет. А может, и еще кое для кого постарается, смотря, сколь заплатят ей.

Сделает с охотой, с искренней радостью шкуры продажной, не так уж и трудно это. А деньги и оттуда, и отсюда получить — плохо разве?

Очень хорошо даже.

* * *

Аксинья приехала быстро, примчалась почти на крыльях, к Усте в покои влетела.

— Палаты царские! — Аксинья на месте кружилась, ровно игрушка детская, волчок раскрашенный. Руки к щекам прижала, глазами хлопала.

Устя только головой покачала.

— Аксинья, здесь такие гадюки ползают…

Сестра ровно и не слышала.

— Устя, а что — вся комната? Маленькая она, неуютная! Неуж тебе, как невесте, покои побольше не положены?

Устя сестру за плечи сгребла, встряхнула крепко.

— С ума ты что ли спрыгнула, сестрица любимая? Таких невест здесь семь штук, еще кого и выберут — неизвестно!

— Тебя и выберут! Остальные здесь так, чтобы вид показать!

— Аксинья… — Устя уже почти рычала, ровно медведица из берлоги. — Молчи!!!

Сестра руку ко рту прижала.

— Прости, Устя. Но ведь…

— Молчи. Просто молчи.

— Я схожу тогда, осмотрюсь?

Устя рукой махнула.

Нигде не сказано, что невесты должны в комнатах сидеть. Просто ей пока никуда не надо, а Аксинья… ну, пусть погуляет, авось, и приметит кого. Или ее кто заприметит? Надо, надо сестру замуж выдать, да лучше б не за Ижорского!

— Иди, да языком не болтай понапрасну.

Зря предупреждала.

Аксинья только косой мотнула — и унеслась.

Не зря ли Устя ее с собой взяла? А, ладно, выбора все одно нет. Дело сделано, ждать остается.

Нехорошо Устя себя в палатах государевых чувствовала, ощущение было — ровно мышь где под полом сдохла. Вроде бы и не видно ее, и не слышно, и вреда уж нет, а запах идет неприятный, гадкий. И есть он, и жить спокойно не дает, и найти ту мышь нельзя — не полы ж поднимать?

И что остается?

Терпеть.

Только вот Устя не мышь чуяла, ее недобрая, враждебная сила давила: черная, жестокая, противная самой природе…

Как прабабушка и говорила, неладное в палатах царских происходит. Ой, неладное!

Кто-то здесь ворожит, или еще чего нехорошее делает, или… не знала Устя! Только понимала, что рядом зло, совсем рядом. А как его искать? Где?