Вологодчина в русском фольклоре - Николай Владимирович Уваров

В. Сергеев. Северная деревня у озера.

От дороги поворотили мы влево к городу. Версты за две до него курган, довольно высокий, покрытый елями, и несколько разрытый, останавливает наше внимание. «Что это у вас за курган?» – спросил я у извозчика Онисима.

– «Здесь, сударь, говорят, лежит царь Синеус. Многие дворяне останавливаются тут и прощаются с ним. Как-то возил я польского священника. Он выходил и плакал: это, говорит, здешний наш первый царь Синеус».

Брат Рюриков, Синеус на Белоозере, дал название этому кургану, который, как видно, слывёт его могилою. Но летопись ли тому причиною, или так было искони в пределах народных – решить трудно. Народ, впрочем, про Синеуса не знает, а знают только грамотные дворяне, по словам извозчика.

Вот те рассказы, которые собрал я здесь на месте.

Мальчик говорил: «Старики рыли и дорылись было до сундука; да выехал из кургана солдат на коне и испужал их: все и разбежались. А гора опять засыпалась, как была». Мужик постарше из соседней деревушки рассказывал так: «Рыли и дорыли до мосту – и вдруг солдат на коне по горе заездил (по здешнему наречию). Все и разбежались. Теперь бы народ не разбежался: тронуть бы его, так бы и рассыпался». Предание слышал мужик от своего отца. Я обращался к 70-лет нему старику, самому старшему в деревне: он приходил ко мне нарочно в Белоозерск. По его варианту, солдат на коне, испугавший всех, выходил не из кургана, а из города, а потом вдруг пропал, куда – не заметили. Прибавил ещё, что видали огонь на этом кургане, видали также рыбью шелуху и брали её до мой; а дома она превращалась в деньги.

Весьма замечательно имя деревушки, лежащей почти насупротив этого кургана: Росляково. Она существует с незапамятных времён, испокон веков, как говорят крестьяне. Другие деревни около ней не носят таких замечательных названий и должны быть уже нового происхождения. Рослеков встречается в грамоте 1551 года, которою царь Иван Васильевич пожаловал сёла, деревни и починки Корнильевой пустыни в Вологодском уезде. Синеусов курган, Белоозеро и старинное имя деревни Росляково напомнили невольно Рослагень (Robslagen). Так назывались гребные общины моряков Норманских. Название Рослагень сохранилось в Швеции для означения берега, который они занимали. Не сохранилось ли оно и здесь, и передалось после в Росляково, по обычаю нашему всё чужое превращать в свои родные звуки?

Народные предания, окружающие этот курган, внушили поэту, моему спутнику, стихотворение. Я помещаю его здесь, как прекрасную память тех взаимных удовольствий, которые доставляло нам дружелюбное сообщество в нашей повозке.

Курган Белозерский я видел и там

Сидел на вершине; шумели кругом

Колосья, как волны катясь по полям,

Мешаясь то с синим цветком-васильком,

То с куколем красным; вилась предо мной

Дорога, что лента меж нив и полей,

Брели пешеходы усталой толпой

И тройка лихая скакала по ней…

Околица вправо… село и гумно…

Село искони Росляковым зовут —

Названье такое недаром дают…

Постой-ка, чего не случилось ли тут?

Вон Белое озеро плещет вдали,

Качая расшивы на бурых валах…

Когда-то варяги оттуда пришли…

Я вспомнил невольно о тех временах…

И брани взгремели! Изведал сосед

Их меч и лихой шестопер-буздыгань…

Но вот прокатилася тысяча лет…

Не стало героев… что ж этот курган?

Могила он что ли? Откуда возник?

Как сторож бессменный окрестных полей

Стоит. Расскажи-ка, послушай, старик,

Откуда он взялся? Не знаешь ли чей?

«Не знаю я, барин, про то ничего,

Но помню, когда ещё коней держал,

Провёз господина я здесь одного,

Так он у кургана с телеги слезал,

Здоровался с ним и прощался; потом

Сказал, что какой-то под ним Синий Ус

Лежит, а допрежь мы не знали о том,

И больше рассказывать я не берусь!

А было однажды… да этого знать

Не для ча! – мой батька рассказывал мне,

Что миром курган принимались копать,

Да выскочил, видишь, солдат на коне, —

И все разбежались: народ… не того…

Был в теноры больно нужлив и смирён;

Тронуть бы солдата, так мигом его

Не стало бы – вот что! рассыпался бы он!

Ещё, говорят, приходилось видать,

Что рыбьей накидано там шелухи;

Кто горстку ухватит, уж дома-то, глядь,

Посыпались деньги… такие грехи!

Всё Синего Уса проказы, я чай!

Вот, батюшка, только сказать я могу!

Девятый десяток живу почитай,

Что слышал, то слышал, скажу не солгу!»

Так вот что узнал я! Спасибо старик!

И думой глубокой внезапно объят,

Челом я к могиле-кургану приник —

И мнилось: былое вернулось назад;

Иная, чужая мне слышалась речь,

И стоны, и вздохи родимой земли,

И – чудилось – меч ударялся о меч,

И озеро-море гудело вдали…

И оком с князьями я в битве летел,

По мшистым болотам, по льдам и снегам,

Туда, на полуночь, где света предел,

И дивныя дивы мы видели там:

В странах полунощных, во мраке густом,

Кишела Печёра, Юрга, Самояд,

Народы, что молвят чужим языком,

Его ж новгородцы не могут понять;

И высится там за горою гора,

И в море лукою те горы идут;

И слышен там говор и стук топора:

То гору они топорами секут;

Ни много, ни мало – три тысячи лет

Секут они гору, чтоб высечись вон,

Но сдвинулись горы и выходу нет,

И Господом Богом запрет положен,

Положен запрет и гора заперта,

И трое поставлено крепких ворот:

Свинцовы, железны, медяны врата,

И пламя не жжёт, и меч