Рыжая обложка - Иван Михайлович Миронов

Я лишь сконфуженно улыбаюсь.

– Заходи, – приказывает она, кивая на сочащийся тьмой проход, из которого смердит выгребной ямой.

– Уверена?

– Блядь, ты заебал уже!

Подгоняемый ее криком, я ныряю в черное зловоние – проваливаюсь в него, плутаю, осторожно пробираясь по заляпанным склизкой жижей доскам. Наконец выхожу в узкий коридор. Здесь вонь становится просто невыносима, зато отступает тьма: сквозь отсутствующую крышу льется пыльный солнечный свет, сердито жужжат мухи.

– Это что – говно? – зачем-то спрашиваю я, хотя уже прекрасно знаю ответ.

Весь коридор буквально загажен, дерьмо разной степени свежести и консистенции пугающе-огромными кучами навалено повсюду – шагу негде ступить! И даже стены измазаны поносом. Ошарашенный, я вижу какие-то бессвязные надписи – архаичная живопись спятивших обитателей, – вижу цитаты из фильмов, отпечатки ладоней, примитивные рисунки, даже признания в любви…

– Слушай, – начинаю лепетать я, – давай не пойдем, а? Это пиздец какой-то!

И слышу насмешливо-злое:

– А что не так?

Обернувшись, наблюдаю такую картину: Рыжуля уселась прямо на пол – во все эти бурые, черные и желтые с вкраплениями алого кучи, – любуется ими, ласково трогает пальцем, с натурально детским восторгом рассматривает.

– Ты чего? – шепчу я.

Она усмехается, демонстрируя ровные белые зубы, меж которых мелькает розовый язычок. Все еще обуреваемый желанием, я отмахиваюсь от налетевших, точно жирные мясные мухи, фантазий, рисующих мне всякие (не)потребства с этим розовым язычком. Там, в этих фантазиях, язычок нежно касается моей девственно-пугливой, спрятанной в зарослях мудей, плоти. В реальности же он осторожно пробует черно-коричневую кашицу на тонком пальчике.

Фантазии скукоживаются, мне становится дурно.

– Ты че делаешь-то?!

Тошнота накатывает жарким влажным комом, закупоривает горло, ядовитой желчью выжигает в носу.

Рыжуля укладывается на прогнившие доски, черпает полные ладони зловонной массы, принимается размазывать по себе – бедра, живот, груди и лицо. Она стонет, выгибает спину. Она – моя воплощенная фантазия, сладкий сон, будто бы пораженный фурункулом разыгравшейся в ночи диареи либо же вспухшей с перепоя головы.

Я сплевываю горькую слюну.

– Сюда они меня и приволокли, – будничным тоном произносит Рыжуля. – Долго и много били. Потом каждый из них меня взял. Было очень больно и очень грязно… – Она задумывается на миг. – А еще очень страшно. Затем они меня снова били, смеялись. У них с собой была какая-то брага, они хлестали ее как не в себя и опять на меня лезли. – Она томно вздыхает. – И так всю ночь… А знаешь, что было после?

– Н-нет.

– Один из них схватил кирпич, вон тот, – она показывает пальцем куда-то в угол, там и вправду лежит кусок кирпича. – Этот кирпич он швырнул мне в лицо. Я валялась на этих досках, ревела. А он встал надо мной, поднял этот кирпич и швырнул его мне в лицо. Но я не умерла. – Рыжуля потягивается. – Пришлось еще пару раз ударить меня этим кирпичом. Только тогда в голове у меня что-то хрустнуло, стало вдруг все равно, что со мной будет дальше. Но даже это еще не все.

Она приподнимается на локте, лукаво манит меня, развязно улыбается.

– Слушай, я это… – мямлю я.

– После того, как мне проломили голову, – мечтательно тянет Рыжуля, – кто-то из них присел и навалил на меня кучу. Я уже не видела – кто. Но знаю, что навалил он много. Часть его… ну, фекалий… попала в дыру у меня в голове, смешалась с кровью, перепачкала мне весь мозг. Остальное просто натекло на лицо. А они все ржали и ржали. Им было весело, прикинь? – Она делает паузу, похотливо смотрит на меня. – А ты хочешь навалить на меня кучу?

– Я это… пойду, ладно?

– Ну и уебывай, – мурчит Рыжуля, продолжая играться с дерьмом. – Чмошник ты, импотент!

Я пячусь, поскальзываюсь и вываливаюсь из этого засранного коридора. Слава богу, подо мной твердая земля. Поднявшись, отряхиваюсь, вдыхаю полной грудью промзонную свежесть, изучаю местность вокруг. Рыжуля не соврала: здесь и впрямь пустырь. Впрочем, как и везде, куда меня заносит жизнь. Слева к горизонту уходит покосившийся забор из бетонных плит, обтянутый клубками колючей проволоки. А справа, в высокой и давно уже выцветшей траве, иссыхает на солнце опрокинутый шкаф. Под ногами у меня выпотрошенные, шелушащиеся страницами книги – русская классика, такая же опустошающая, как и все вокруг. Возле шкафа валяются пустые бутылки из-под пива, изжеванные окурки, шелуха от семечек.

За спиной, в смрадном мраке коридора, постанывает Рыжуля.

Мне становится не по себе, плетусь прочь – уставший, сбитый с толку, разочарованный. Тщетно пытаюсь сообразить, как выбраться из этого гиблого места к знакомой тропинке, которая вернет меня в затхлую безопасность моей комнатушки.

И тут я слышу похрюкивание.

Натуральное свиное похрюкивание – даже как будто бы радостное, предвкушающее. Ветер – этот предвестник грядущих сумерек – шелестит в траве, и та приходит в движение. Что-то мелькает рядом со мной – бледное, лоснящееся. В нос бьет запах животного. Похрюкивание захлебывается в исступленном восторге, нарастает в торжествующий кабаний визг, когда из зарослей на меня выпрыгивает жирное, тяжелое, с мягкими опрелыми конечностями и полными плещущегося безумия глазенками.

Споткнувшись, я вновь падаю, удивленно смотрю на выблеванное травой существо. С виду это очень разъевшийся ребенок – он абсолютно голый, весь в сальных складках, в гноящихся нарывах и в налипшей грязи. Его отвислый живот перемазан в рвоте. Меж взбухших бесформенными комьями ляжек топорщится кровоточащая, с изодранной крайней плотью, пипирка.

А вместо лица я вижу изгвазданное в земле свиное рыло, тягучие сопли, заползающие в раззявленный рот, уши-лопухи и черные выпученные глазенки. Гляделки эти жадно ощупывают меня. Наверное, столь же жадно, как я ощупывал взглядом ягодицы Рыжули.

Урод слюняво фыркает, ковыляет ко мне.

Лишь теперь замечаю у него в руке ржавый серп.

Как бы ни было противно, я быстро перехватываю руку урода. Тот визжит, брыкается, силится укусить меня за запястье. Развернув его, пинаю в выкрученную сколиозом спину.

– Э! – настигает меня грозное. – Хуль младшенького обижаешь?

Оборачиваюсь. Из дома появляются согнутые, в задубелом рванье, фигуры, вперевалку шагают к опрокинутому шкафу, вальяжно усаживаются на ящики, беззубо чавкают подобранными с земли окурками. На меня устремлены желтоватые глаза, нагноившиеся на синюшно-оплывших, пропитых мордах. Я вижу давнишние шрамы и свороченные набок либо провалившиеся носы, вижу чернь гангрены, разъедающую чью-то щеку, алые воспаленные десна и слизанные обмылки зубов. У одного из них нет глаза, и он нагло таращится на меня вульвообразной влажной дырой, в которую так и норовит залезть вьющаяся рядом муха.

– Я к тебе обращаюсь! – рявкает кто-то из них.

– Не обижал