Поцелуй черной вдовы - Евгения Бергер

— Вы хотите сказать, что мисс Дюбуа придется… — договорить он не смог. Кайла бросило в жар, потом в холод… Он представил тоненькую фигурку с пышными волосами распростертую на земле с кинжалом в груди. И себя, стоящим над ней… Ведь это его непременно заставят избавиться от нее.

В тот момент эта искра и запалилась: искра сомнения в оборотнелюбивых и бескорыстных устремлениях Эссекса. А со временем и разгорелась в настоящее пламя…

Но тогда Эссекс над ним посмеялся:

— Да на тебе лица нет, мой друг. Что с тобой? Неужели наша черная вдовушка пленила твое прежде бесстрастное сердце?

— Дело не в этом, — солгал он тогда. — Просто я нахожу неблагородным отплатить за помощь ударом кинжала. Мисс Дюбуа не заслуживает такого!

— Не заслуживает — и славно. Можешь сам посадить ее на корабль, когда королева умрет! Я ведь просто рассматриваю все варианты. Такова моя роль, мальчик мой: просчитывать наперед. Может быть, твоя ядовитая леди вообще не захочет покидать Англию и останется в Лондоне помогать нам наладить новый порядок! Порядок, по которому люди и перевертыши смогут жить в мире и полном согласии. Разве сам ты не этого хочешь?

Кайл хотел, но тогда усомнился, что и Эссекс желает того же. Ясно, как никогда, он увидел его истинную натуру: двуличную, властолюбивую и расчетливую. Жизнь человека ли, перевертыша ничего не значила для него… Все они были ступенями к его собственному величию.

— Хочу.

— Вот и работай над этим, береги наш «алмаз» ценой собственной жизни.

— Так я и делаю, сэр.

Год спустя после этого разговора он решил помочь девушке убежать, но оказал, как выяснилось в итоге, себе же… медвежью услугу. Игра слов позабавила Кайла, и он усмехнулся…

А усмехнувшись, вернулся в реальность. Соланж снова мерила комнату из угла в угол, разве что руки уже не заламывала. Сосредоточенно размышляла о чем-то. Точно такой она была перед отъездом из Страдфорда — строила планы — и потому он с удвоенной силой за ней наблюдал. Боялся, что убежит… И радоваться бы такому повороту событий, но он не мог ее отпустить.

Ни тогда, ни в особенности теперь…

— Значит, станешь ЕМУ помогать? — то ли спросил, то ли констатировал он. — Знай, что с Эссексом просто не будет. Он никого не жалеет на пути к своей цели… И тебя тоже не станет жалеть.

— Все равно, — парировала Соланж. — Я не могу бросить семью. И Уилла…

На имени раздражающего Кайла поэта ее голос дрогнул, и это заставило его стиснуть зубы.

И спросить то, о чем лучше было бы и не спрашивать:

— Ты в него влюблена?

— Что? — Девушка даже остановилась.

— Я говорю, ты испытываешь что-то к поэту?

Соланж нахмурила брови и будто стегнула по нему следующими словами:

— Еще как испытываю: Уильям — мой друг. Я, можно сказать, за него отвечаю: ведь не будь меня рядом, с ним не случилось бы всего этого. — Она окинула комнату взглядом, словно стены впитали в себя присутствие Эссекса и теперь сочились удушающими миазмами. Может быть, потому она и носилась по комнате — сохраняла трезвость рассудка, разгоняя дурман. Кайл же будто утратил ее, а все потому, что сидел, погрузившись в воспоминания…

И миазмы безумия не разгонял. Они впитывались в него, побуждая задавать неправильные вопросы…

— Значит, друг?

— И очень хороший. Не в пример некоторым! — Соланж причесала его саркастическим взглядом и продолжила нервный бег из угла в угол.

Кайл с улыбкой заметил, что за ней пушистой метелкой полощется рыжий хвост.

Глава 30

Все в Соланж клокотало, как в жерле вулкана… Сил оставаться на месте не было никаких, хотя от усталости то и дело темнело в глазах. И рана в боку горела огнем… Но об этом ли ей было думать, когда случилось такое… такое безумие…

Убить королеву.

И не как-нибудь, а своими руками.

И ради чего?

Ради мнимой идеи о равенстве перевертышей и людей. В такое Соланж и во сне не могла бы поверить, а в реальности и подавно. Особенно в свете рассказанного ей Гриммом…

И все-таки ей придется на это безумие согласиться.

Ради Джеймса и папы. И ради Уилла. Особенно ради него, совершенно к этой истории непричастного! Ведь у него семья, дети. И сбежать, обрекая стольких людей на страдания, она не сумеет…

Проклятая натура.

Еще Кайл со своими подстегивающими нервозность вопросами: влюблена ли она в Уилла Шекспира? Так и спросил — «влюблена»? Что ему вообще взбрело в голову думать о чем-то подобном сейчас? Сейчас, когда стоило бы подумать о чем-нибудь поважнее, например, о предательстве, наказании за мятеж и плахе в Тайберне.

А он настаивал:

— Значит, друг?

— И очень хороший, — огрызнулась она. — Не в пример некоторым!

Знала, конечно, что неправа: Гримм столько сделал для нее в последнее время, что ей в целую жизнь не расплатиться. Но с ним неизменно выходило вот так: дерзко, противоречиво. Словно она заточила себя под постоянное противостояние с ним… И уже не понимала, в чем именно, но привычка осталась.

И это тоже нервировало… и будоражило кровь…

— Тебе идет, — услышала она вдруг. — Очень красиво. Хотя по улицам так ходить не советую!

Она стремительно обернулась, уже готовая кинуть в сердцах, что за глупости он несет, но вдруг ощутила, как что-то мягко хлестнуло ее по ноге. Она замерла — и осознание будто прошибло ее!

Лисий хвост.

У нее лисий хвост и…

Так и есть, лисьи ушки на голове. Все точно так, как у девицы в том кабаке… Некстати припомнилось неприличное действо между Тарой и Ричардом в темном углу. Соланж покраснела. Показалась сама себе неприличной, распущенной девкой, будто этими атрибутами своей лисьей натуры она напрашивалась на что-то… Мужчины, как она теперь знала, обожали частичное обращение.

— Святая Аркадия! — воскликнула она в ужасе и метнулась к окну.

Куда-нибудь, лишь бы подальше от Гримма, наблюдающего за ней…

Но, вцепившись в подоконник когтями, тут же отпрянула прочь: вдруг ее кто-то увидит снаружи.

— Соланж, успокойся! — попытался ее образумить мужчина. — Это всего лишь уши и хвост. Не рога, в самом деле! С чего ты так разволновалась?

Она кинула зло:

— С того, может быть, что это все для меня непривычно и ново?! И вообще… ненормально…

— Очень