Легенды древнего Крыма - Игорь Николаевич Кузнецов

– Святой человек, – говорили в народе, и каждый с благоговением прижимал руку к груди, завидев идущего на молитву хаджи.

А шел он творить намаз всегда бодрой походкой не уставшего в жизни человека, хотя и носил на плечах много десятков лет.

Должно быть, Божьи ангелы поддерживали его, когда старые ноги поднимались по крутым ступенькам минарета, откуда он ежедневно слал во все стороны свои заклинания. И было тихо и радостно на душе; светло – точно Божий луч начинал уже доходить до него с высоты небесного престола.

Но никогда нельзя сказать, что закончил жить, когда еще живешь.

Как ни был стар хаджи Курд-Тадэ, однако радостно улыбался, когда глядел на свою Раймэ, земной отзвук гурий, которые ждали его в будущем раю.

Когда падала фата и на святого хаджи глядели ее жгучие глаза, полные ожидания и страсти, сердце праведника, дотоле чистый родник, темнилось отражением греховного видения.

И забывал хаджи старую Гульсун, верного спутника жизни. А Раймэ, ласкаясь к старику, шептала давно забытые слова и навевала дивные сны давних лет.

Пусть было б так. Радуешься, когда после зимнего савана затеплится, зазеленеет земля; отчего было не радоваться и новому весеннему цветку.

И не знал хаджи, какие еще новые слова благодарности принести пророку за день весны на склоне лет.

И летело время, свивая вчера и сегодня в одну пелену.

Только раз, вернувшись из сада, не узнал старик прежней Раймэ. Такие глубокие следы страданий отпечатались на ее прекрасном лице; такое безысходное горе читалось в ее взоре.

«Раймэ, что с тобой?» – подумал он, но не сказал, потому что замкнулись ее уста.

И подул ночью горный ветер и донес до спящего Курд-Тадэ речь безумия и отчаяния.

– Милый, желанный, свет души моей. Вернись. Забудь злую чаровницу. Вернись к своей любимой, как ты ее называл. Вернись навсегда. Скоро старый закроет очи, и я буду твоей, твоей женой, твоей маленькой, лучистой Раймэ.

Проснулся Курд-Тадэ и не нашел рядом с собой юного тела, а на пороге сеней в безысходной тоске рыдала, сжимая колени, молодая женщина.

Чуть-чуть начинало светать. Скоро муэдзин пропоет с минарета третью ночную молитву. Хаджи, никем не замеченный, вышел из усадьбы и пошел к Папас-тепэ.

На середине горы некогда находился греческий храм, и от развалин храма вилась по скале на самый верх узкая тропинка. Никто не видел, как карабкался по ней старый Курд-Тадэ, как припал он к земле на вершине горы, как крупная слеза скатилась впервые из глаз святого.

Не знал хаджи лжи. А ложь, казалось, теперь стояла рядом с ним, обвивала его, отделяла, как густой туман, душу его от вершины горы, к которой он припал.

И услышал он голос духа. И ответил хаджи на этот голос голосом своей совести:

– Пусть молодое вернется к молодому и пусть у молодости будет то, что она боится потерять! Если угодна была моя жизнь Аллаху, пусть Великий благословит мое моление.

И в молении, не знающем себя, душа святого стала медленно отделяться от земли и уноситься вдаль, в небесную высь.

И запел в третий раз муэдзин.

И голос с неба казался далеким эхом:

– Да будет так.

С тех пор на гору к могиле святого ходят отузские женщины и девушки, когда хотят вернуть прежнюю любовь.

(Из собрания Н. Маркса)

Шайтан-сарай

– Расскажи, Асан, почему люди назвали этот дом – Чертовым.

Асан сдвинул на затылок свою барашковую шапку, было жарко, и усмехнулся.

– Расскажу – не поверишь. Зачем рассказывать!

Мы сидели под плетнем у известного всем в долине домика в ущелье Ялы-Богаз. Ущелье, точно талия красавицы, делит долину надвое. На севере – отузская деревня с поселками, старые помещичьи усадьбы, татарские сады. На юге – виноградники, сбегающие по склонам к морю, и среди них – беленькие домики нарождающегося курорта.

Зная Асана, я промолчал.

– Если хочешь, расскажу. Только ты не смейся.

Когда Шайтан где поселится, скоро оттуда не уйдет. Жил здесь грек-дангалак; клады копал. Нашел – не нашел, умер. Жил армянин богатый; людей не любил; деньги любил; умер. Потом чабаны собирались ночью, виноград воровали, телят резали, вместе кушали; друг друга зарезали. Так наши старики говорили. Потом никто не жил. Один чабан Мамут, когда на горе пас барашек, прятал в дом свою хурду-мурду. Еще хуже стало.

И Асан рассказал случай, имевший, как говорят, место в действительности.

– Видишь развалины на горе, под скалой? Там была прежде греческая келисе. Давно была. Теперь стенка осталась, раньше крыша держалась, свод был.

Один раз случилась гроза. Дождь большой пошел, вода с гор побежала, камни понесла. Мамут загнал барашков за стенку, сам спрятался под свод. Стоит, поет. Веселый был человек. Горя не знал. А дождь – больше и больше. «Анасыны», – говорит. Надоело ему. Нечего было делать, в руках таяк, которым за ноги барашков ловят, давай стучать по стене. Везде – так: в одном месте – не так. Еще постучал.

«Может, клад найду», – думает. Хочет выломать камень из стены. Вдруг слышит: «Эй, Мамут, не тронь лучше! Плохо будет». Посмотрел – никого нет. Начал камень выбивать. «Не тронь, – слышит опять, – будешь богатым, червонцем подавишься».

Сплюнул Мамут. «Анасыны, бабасыны. Врешь, Шайтан, богатым всегда хорошо». Навалился как следует и сдвинул камень с места. Видит печь, а в ней кувшин с червонцами. Ахнул Мамут. Столько золота! На всю деревню хватит. Задрожал от радости, спешит спрятать клад, чтобы другие не увидели. Только камень назад не пошел. Высыпал все червонцы в чекмень, завернул в узел, под куст до вечера положил.

Дождь прошел, выгнал стадо пасти, а сам на куст смотрит. Куст горит – не горит, дымится. «Вай, Алла!» Солнце еще высоко, в деревню не скоро; стал думать – какой богатый человек теперь будет. Принесет червонцы домой, отдаст жене: «На! Сам падишах больше не даст, а я, чабан, все тебе подарю. Положим – не подарю; только так скажу». Смеется сам. «Куплю себе дом в Ялы-Богазе; дом на дороге, открою кофейню; стадо свое заведу; чабаны свои будут. Ни одна овца не пропадет. Украдет чабан – сейчас поймаю. Первый богач в Отузах буду». Так думал Мамут, ждал, когда солнце за Папастепэ зайдет – гнать стадо домой. И гнал так, что сам удивлялся. Бежал сам, бежали барашки, бежали собаки.

Прибежал к себе домой, развернул на полу чекмень, позвал жену. «Смотри!»

С ума сошла женщина от