Балтика - Владимир Виленович Шигин

Пятого июля, обменявшись прощальной салютацией, с Новодвинской крепостью, повалишинская эскадра вступила под паруса. Дул попутный норд-вест и корабли шли ходко. К 15-му числу они уже обогнули Нордкап. Не теряя времени, Повалишин занимал команды парусными и пушечными экзерцициями.

– Проворства, проворства больше! – сердился он, брови мрачно сдвигая. – В сражениях позевывать некогда станет!

В тот день, когда шведские фрегаты под самым носом у Фондезина захватили «Кильдюин», корабли Лариона Повалишина были уже совсем рядом. Архангельская эскадра проходила Трондьем. Правда, здесь архангелогородцам не повезло. Шедший головным линейный корабль налетел на камни. И хотя пробоину быстро залатали, от сильного удара треснули мачты и оборвалось несколько рей.

– Плавание будем продолжать! – распорядился энергичный Повалишин. – Поврежденным идти чиниться в залив Рамсефьердский, а затем по способности добираться до датской столицы!

Спустя несколько дней контр-адмирал уже приветствовал залпами салюта копенгагенские форты. Выслушав доклад Повалишина, Фондезин выпятил нижнюю губу:

– Определяю вас младшим флагманом моей объединенной эскадры!

А тут решился и вопрос политический – Дания приняла окончательное решение о войне со шведами на стороне России. К российской эскадре немедленно присоединились три датских корабля с фрегатом. Казалось бы, вот теперь-то и начать действовать по-настоящему! Но Фондезин, по-прежнему, оставался верен себе. Выходить в море он не торопился. Пока главные силы Балтийского флота на пределе сил стерегли шведов у Свеаборга, Фондезин продолжал прохлаждаться на копенгагенском рейде. Грейг непрерывно требовал встать всей эскадрой у Карлскруны и лишить этим возможности Карла Зюдерманландского прорваться туда. Фондезин решился на выход в море только тогда, когда Грейг пригрозил судом за трусость.

Наконец в первых числах сентября корабли Копенгагенской эскадры потянулись по мелководью к югу. Там они догрузились припасами и заняли позицию у острова Эланд. К самой же Карлскруне были высланы крейсера-фрегаты. А тут и новое послание от Грейга, которое адмирал в зашифрованном виде передал через попутного голландского купца. Грейг требовал от Фондезина оставаться на зимовку в Копенгагене и держаться в море у Карлскруны до самой поздней осени, когда шведы уже окажутся скованными льдами в Свеаборге на голодном пайке и скудных корабельных припасах. Начальника Копенгагенской эскадры такая перспектива, однако, не устраивала.

– Ишь, чего захотел! – плакался Фондезин. – Сам в Ревеле веселиться будет, а ты тут по волнам качайся да жди, когда швед на тебя нагрянет!

И хотя Грейг подробно писал о тяжелом состоянии шведского флота, недостатке ядер и пороха, повальных болезнях и недовольстве команд, командующий Копенгагенской эскадрой гнул свое:

– Нарочно шлет мне сии бумажки, чтоб меня, несчастного, прямо под пушки шведские заместо себя подставить, И за каки таки грехи немилость Божья на меня свалилась? О, я несчастный!

Надо ли говорить, с каким чувством прочитал Фондезин известие о скоропостижной кончине командующего Балтийским флотом. И хотя на людях чарку поминальную он скорбно поднял и речь, приличествующую моменту, сказал, радости своей тайной он сдержать так и не смог.

– Отмучился Самуил Карлович! – заявил он в кругу приближенных к себе. – А вместе с ним и мы, бедные, так что теперича хватит нам в море попусту торчать, а пора идти в город Копенхафен на отдохновение заслуженное.

– Золотые слова, ваше превосходительство, – поддакнул кто-то из дежурных подхалимов. – В театрах копенхафенских уж во всю сезон идет, а мы тута о солонину зубы последние ломаем! Шведы от нас до будущей весны никуда не денутся!

И хотя оставшийся к этому времени за командующего флотом Тимофей Козлянинов тут же потребовал от Фондезина неотлучно держаться у Карлскруны, тот ему не внял.

– Чего это Тимоха мне бумаги распорядительные строчит! Молод еще, я и выслугой, и чином старше, а о заслугах моих всякий знает, потому слушать его не желаю!

И тут же подняв над «Чесмой» сигнал «Следовать за мной», Фондезин повернул на Копенгаген. А чтобы в Петербурге не было по этому случаю особого шума, отписал он, что кончилась у него вода пресная и что корабли в починке нуждаются, а матросы больны через одного. Врал, конечно, не надеясь особо, что поверят, но ведь что-то писать все же было надо. Уход Копенгагенской эскадры из-под Карлскруны имел, как мы уже знаем, последствия самые тягчайшие…

* * *

Не успев вернуться в датскую столицу, Фондезин вновь разругался в пух и прах с местными властями. Из-за чего? А кто его знает! Может, кто-то не так встретил, без должного почтения представился? Впрочем, злые языки говорили, что пока эскадра торчала у Карлскруны, от командующего ушла любовница, баронесса Штольц, предпочтя толстому вице-адмиралу верткого и подтянутого датского кавалерийского полковника. Как бы то ни было, но, переругавшись со всеми, Фондезин так и не удосужился устроить нормальную зимовку своим кораблям, которые так и остались стоять на рейде, пока их там не сковал лед.

Но и это было еще не все! Едва корабли вмерзли в ледовый панцирь, командующего внезапно обуяла невероятная воинственность. Вице-адмирал велел звать к себе капитана Одинцова.

– Немедля идти в Каттегат, найти там шведские фрегаты и потопить! – стукнул он по столу своим пухлым кулаком.

– Но нас неминуемо затрет льдами! – попытался было внять голосу разума своего начальника капитан 1-го ранга.

– Не рассуждать, а исполнять! – было ему ответом.

Спустя несколько дней отряд Одинцова, лавируя мимо ледовых торосов, уже пробивался на север. И если линейные корабли своими массивными дубовыми форштевнями еще как-то ломали лед, то фрегатам и отправленному в экспедицию утлому коттеру было совсем худо.

– Лучше б сразу утопил, чем так мучиться? – злились все на Фондезина. – Вона уже льдины в два вершка толщиной плавают! А что дальше будет?

Как и предполагал Одинцов, далеко уйти ему так и не удалось. Дошли до кромки сплошного льда и встали. Затем повернули обратно. Но было поздно. В Копенгаген к эскадре сумел пробиться лишь один линейный корабль. Остальные не смогли пробиться в Каттегат и остались зимовать, вмерзшие в лед посреди пролива, предоставленные ветрам, холоду и голоду. За то, что «Северный Орел» и «Пантелеймон» продержатся до весны, никто не ставил и ломанной полушки.

Во время перехода из Архангельска в Кронштадт эскадре контр-адмирала Повалишина новейший корабль «Сисой Великий» получил в шторм повреждения и вынужден был зимовать в Норвегии. «Сисою» угрожала опасность затонуть. Только благодаря благоразумным распоряжениям его командира Александра Жохова удалось спасти «Сисой» от гибели. Адмиралтейств-коллегия выразила капитану корабля удовольствие и постановила занести эту заслугу ему в аттестат.

До Кронштадта и Петербурга вскоре стали доходить пугающие слухи, что зимой шведы по льду, якобы, атаковали наши корабли и брали