Сергей Довлатов: время, место, судьба - Игорь Николаевич Сухих

Когда мы прощались, он вдруг говорит:

– Пока сидел, на волю рвался. А сейчас – поддам, и в лагерь тянет. Какие были люди – Сивый, Мотыль, Паровоз!..» (4, 221).

Потом – встреча в Лос-Анджелесе, по пути на симпозиум о новой России.

«Таксист поглядел на меня в зеркало и спрашивает:

– Земляк, ты в Устьвымлаге попкой не служил? Году в шестидесятом?

– Служил. Не попкой, а контролером штрафного изолятора.

– Второй лагпункт, двенадцать километров от Иоссера?

– Допустим.

– Потрясающе! А я там свой червонец оттянул. Какая встреча, гражданин начальник!» (4, 306–307).

Прошлое тянется через годы, как узкое лезвие ножа, догоняет, как неутомимый рабкор беднягу-редактора.

В «Старом петухе…» оно возвращается ночным телефонным звонком бывшего уголовника Страхуила:

«– Я дико извиняюсь, гражданин начальник. Страхуил вас беспокоит. Не помните? Восемьдесят девятая статья, часть первая. Без применения технических средств.

Я все еще не мог сосредоточиться. Слышу:

– Шестой лагпункт, двенадцатая бригада, расконвоированный по кличке Страхуил.

– О господи, – сказал я» (4, 437).

История с продолжением о короле шмена с Лиговки (критики справедливо опознали в ней перелицованную фабулу шекспировского «Короля Лира»), которую Страхуил с перерывом в десятилетия рассказывает герою, венчается экзистенциальной максимой: «Кто знает, что в жизни главное, что лишнее… Да лишнего-то мне как раз и надо, суки вы позорные!»

Но сама эта тройная встреча (в Зоне, в Петербурге, в Америке), смена ролей («Сегодня ты начальник, завтра я»), ощущение абсурдной тесноты мира («Я понял, что должен защититься от надвигающегося хаоса. Он преследовал меня в Союзе, я уехал. Теперь он настиг меня в Америке. Хаос и абсурд») возвращают, кристаллизуют навязчивый мотив последних довлатовских вещей: плен прошлого, нелепого, ужасного, забавного в мелочах, но – вот в чем дело! – более реального, чем нынешняя реальность.

«Господи, да я и без него все помнил. Прожитая жизнь только кажется бесконечной, воспоминания длятся одну секунду. Конечно, я все помнил» (4, 443).

Но возможен и иной – тютчевский – вариант: потеря памяти, отмирание ее.

Как ни тяжел последний час —

Та непонятная для нас

Истома смертного страданья, —

Но для души еще страшней

Следить, как вымирают в ней

Все лучшие воспоминанья…[177]

Довлатов как писатель легализовался в журналах «Континент» и «Время и мы». Через одиннадцать лет в том же «Времени…» появился – почему-то никем не замеченный – рассказ «Жизнь коротка», который воспринимается как последняя точка, эпилог ко всему.

В основе рассказа – архетипический для русской жизни сюжет: приход восхищенного ученика к обожаемому писателю за благословлением при вступлении на литературный путь. «И тут у Регины возникла неотступная мысль о Левицком… В общем, Регину спросили: „Что ты собираешься делать на Западе?“ В ответ прозвучало: „Многое будет зависеть от разговора с Левицким“».

И вот, оказавшись на Западе, выпустив первую книгу, она является к Левицкому в день его семидесятилетия со своими рассказами, захватив в качестве подарка с большим трудом добытую его первую книгу. «Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в его знаменитом интервью по „Голосу Америки“. Левицкого спросили:

– Ваше отношение к юношеским стихам?

– Они забыты. Это были эскизы моих последующих романов. Их не существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве».

«Знаменитый горец», конечно, Сталин. Так в сюжет включается еще один архетипический мотив: поэт и царь.

А в описании Левицкого Довлатов пользуется уже опробованным в «Филиале» приемом «наводящего прототипа». Фамилию знаменитости ни в одном справочнике не отыщешь. Но все конкретные детали его биографии ведут к одному абсолютно узнаваемому реальному человеку.

Левицкий от стихов перешел к прозе, потом с русского языка – на английский («стал единственным тогда русско-американским прозаиком»), да еще увлекался коллекционированием бабочек.

Дальше можно было бы не продолжать. Но Довлатов упомянет, что Левицкий был сыном видного меньшевистского деятеля (на самом деле – кадетского). Назовет точный год выхода его первого сборника: 1916-й (на самом деле книжка называлась не «Пробуждение», а просто «Стихи» и не могла появиться в Санкт-Петербурге, который два года как не существовал, будучи переименованным в Петроград). Забавно переиначит названия его произведений: «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго» – «Другие берега», «Дар», «Изобретение Вальса». Вспомнит истории о его высокомерии и чудачествах, в том числе постоянную жизнь в швейцарском отеле, куда и является Регина Гаспарян.

Правда, в этот весьма правдоподобный мозаичный портрет довлатовского «Набокова» вклиниваются диссонирующие детали. Скажем, старый писатель Янсон жалуется Регине, что Левицкий обозвал его говном, а даму этот эстет и сноб выходит встречать в байковых штанах. Думаю, что они не случайны. В отличие от «Филиала», прием намека на прототип Довлатов усложняет наложением прототипов.

Два ключевых мотива рассказа отсылают уже не к знаменитому предшественнику, а к довлатовскому современнику.

«Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились.

– Запомните главное, – сказал он, – жизнь коротка…»

Эта важная реплика, ставшая заглавием рассказа, встречается в довлатовских записных книжках: «Иосиф Бродский любит повторять: „Жизнь коротка и печальна. Ты заметил, чем она вообще кончается?“» (5, 109).

На соседней странице обнаруживается и еще более важный, конструктивный, фабульный мотив: ненужность поэту его собственной первой книги: «Помню, раздобыл я книгу Бродского 64-го года. Уплатил как за библиографическую редкость приличные деньги. Долларов, если не ошибаюсь, пятьдесят. Сообщил об этом Иосифу. Слышу:

– А у меня такого сборника нет.

Я говорю:

– Хотите, подарю вам?

Иосиф удивился:

– Что же я с ним буду делать? Читать?!» (5, 111).

Левицкий преодолевает искушение перечитать себя более радикальным способом: отправляет редчайшую книгу в мусоропровод вместе с полученной рукописью.

Кажется, этот парадоксальный жест отказа (нежелание записывать придуманные метафоры, пускаться в «словесные приключения» в начале рассказа, предпочтение игры в карты с кухаркой беседам об искусстве – в конце) имеет и еще один, непосредственно биографический исток.

Когда-то Довлатов утверждал, что писатель не может бросить свое занятие без искажения личности. Оказывается, что бросить можно, и даже очень хочется. «Вообще, если бы так случилось, что я заработал бы большие деньги, я бы, наверное, прекратил журналистскую деятельность, – мечтает он в одном из последних интервью. – Но, с другой стороны, если бы я заработал огромные деньги, я бы литературную деятельность тоже прекратил. Я бы прекратил всяческое творчество. Я бы лежал на диване, создавал какие-то организации, объездил весь мир, помогал бы всем материально, что, между прочим, доставляет мне массу радости»[178].

Очень характерный для литературоцентристской страны жест: шаг от творчества то ли в учительство, то ли в попечительство.

Название рассказа – часть известного, восходящего к греческому врачу Гиппократу афоризма: «Жизнь коротка, искусство долго». Довлатов перевертывает мудрость древних. «Жизнь коротка» – новелла о наступившей «немоте паучьей», о творчестве, которое оказалось короче жизни. Жизнь продолжается, но она уже не способна и не хочет рассказать о себе.

Жизнь коротка, рассказчик Довлатов не дожил до своей мечты.

Грустно, но этот рассказ о конце кажется началом нового писателя, не меланхолически-неторопливого рассказчика, а расчетливого новеллиста, ставящего неожиданную, взрывную фабульную точку в последней фразе.

Не все замечают, что, в общем, легковесная «Иная жизнь» тоже кончается кивком в сторону Набокова, записанными в строчку стихами. «Стишки в прозаическом тексте – очень древний фокус… Набоков в 30-е годы закончил стихами „Дар“. Стилистически это – курсив, выделение. Все равно что напечатать абзац зеленой краской» (МД, 347).

Зеленой краской в «Иной жизни» выделено вот что:

Кончается история моя,

Мы не постигнем тайны бытия

вне опыта законченной игры.

Иная жизнь, далекие миры —

все это бред. Разгадка в нас самих.

Ее узнаешь ты в последний миг.

В последнюю минуту рвется нить.

Но поздно, поздно что-то изменить…

«Все интересуются, что там будет после смерти?

После смерти начинается – история».

Место: Начинается история

Стоит