Лехаим! - Виталий Мелик-Карамов

– В ваших интересах поторопиться с заказом, – сказал, изучая внешность официантки, Солженицын, тем не менее отметив, впрочем как и она, что Фима положил под пластиковый стакан с нарезанными из мягкой оберточной бумаги «салфетками» зеленую трехрублевку.

– Лечу! Маня, три шашлыка!

В вытянутых металлических тарелках под обширной шубой из мелко нарезанного зеленого лука с трудом можно было увидеть куски темного мяса.

Фима разлил целиком один графинчик в три граненых стакана.

– Цинга не страшна, – глядя на тарелку, заметил Моня.

– Командуйте, полковник, – предложил Солженицын.

Фима поднял стакан, оглядел стол.

– За великий и непобедимый советский народ!

Звякнули, столкнувшись, три стакана.

После третьего графинчика писатель вспомнил о том, что у него скоро электричка в Рязань.

Тем не менее, выйдя из кафе, долго и душевно прощались. Наконец Солженицын твердо зашагал по улице Герцена к метро «Библиотека имени Ленина», задрав голову так, что борода оказалась почти параллельно тротуару.

– Большой писатель! – сказал Моня.

– Но зря взялся за еврейскую тему, – заметил Фима.

– Ты с чего это взял?

– Он сам мне это рассказал, пока вы дрыхли. Понимаешь, Моисей, о евреях может писать только человек с чувством юмора. А у этого молодого человека он отсутствует. Что он может сказать о народе, чья судьба – смесь комедии и трагедии? И непонятно, чего больше. Ладно, я тоже поехал домой. До дневного поезда в Ленинград время еще есть.

И Фима отправился в другую сторону от раскритикованного им писателя. На Садовое кольцо.

Моня остался один на углу Герцена и бульваров. Подумав, он пошел наверх, к Пушкинской площади.

Эпизод 35

Август 1971 года

Ленинград. Приморский райком партии

Битва за выезд началась у Фимы в райкоме партии, который находился в центре Ленинграда на Каменноостровском проспекте в старинном барском доме. До Великой Октябрьской революции в нем располагался фешенебельный ресторан бельгийца Эрнста Игеля, который назывался «Дача Эрнста». Сама дислокация партийного штаба указывала на победителя в классовой борьбе.

В пустой дворик-сквер через открытые в восемнадцатом году и с тех пор никогда не закрывавшиеся ажурные кованые ворота вступил коренастый и кривоногий пожилой мужчина в бежевой рубашке навыпуск и белой полотняной кепке. Он неторопливо подошел к вертикально стоящей крашеной бетонной плите, изображающей развевающееся знамя. По верхней кромке бетонного стяга сияли золотом металлические буквы: «Лучшие люди района».

Почему-то крепыш – а это был Фима – перед Доской почета стянул с себя кепку, будто оказался у братской могилы. Однако все лучшие люди района прекрасно выглядели, несмотря на качество отечественной цветной печати, и явно радовались своему публичному появлению. Впрочем, Фима долго разглядывал только одну фотографию – здоровой, кровь с молоком, курносой медицинской сестры с многообещающей ложбинкой, виднеющейся из белого халата.

Фима глубоко вздохнул. «Зай гезунт, май шперл!»[29] – неслышно произнес он. После чего водрузил на стриженную под полубокс голову кепку, проверив ладонью центр козырька, и, чеканя шаг, направился к парадным дверям особняка. «Невский районный комитет Коммунистической партии Советского Союза» – гласила надпись на двух красных досках по обеим сторонам от входа.

В вестибюле Фима вручил свой партбилет младшему сержанту милиции, стоящему за небольшим бюро. Пока сержант изучал его документы, Фима оглядывал пустой, будто вымерший первый этаж.

– Все ушли на фронт? – спросил он у милиционера.

– Чего? – не понял страж.

– Да картинка такая есть, – махнул рукой Фима. – «Райком закрыт. Все ушли на фронт».

– Не-а, – отозвался сержант, протягивая Фиме обратно партбилет, – мы не закрыты. Работаем! Вам, папаша, на третий этаж, в 311-ю комнату. – И, сочувственно посмотрев на посетителя, добавил: – Лифта нету!

Пока Фима шагал по вестибюлю, сержант, провожая его взглядом, взял трубку телефона…

Наверх вела покрытая красной дорожкой парадная мраморная лестница с сохранившимися балясинами. Такая же дорожка лежала в пустом, крытом паркетом коридоре вдоль высоких дубовых дверей, за которыми, вероятно, и велась неслышимая и невидимая идеологическая работа. Поднимаясь на третий этаж, Фима понял, что имел в виду сержант, говоря о лифте. Он взбирался по лестнице, больше похожей на трап, ведущий из машинного отделения парохода на палубу. Такой же длинный, узкий, крутой, к тому же железный. Шаги Фимы разнеслись по всему райкому.

Здесь, на третьем этаже, пол был покрыт линолеумом, а двери кабинетов оказались самыми обычными – из ДСП. Они были без табличек, но с черными ромбиками номеров. Найдя нужный, Фима постучал.

– Заходите, товарищ Финкельштейн, – раздалось за дверью.

– Здесь не Финкельшейн, а Ахметджанов, – в закрытую дверь сообщил Фима.

– Ахметджанова Анияз – ваша последняя жена, – сообщила дверь, – а ваша настоящая фамилия, товарищ Порошенко, Баймухамедов, Шопенгауэр, Адамс и Нетребко, – Финкельштейн Ефим Абрамович.

Фима внимательно все выслушал, после чего вошел в помещение.

В маленьком кабинете за письменным столом сидел вчерашний ясноглазый комсомолец.

– Инструктор райкома Свинаренко, – объявил он, не протягивая руки, не предложив сесть и не поднимая глаз от бумаг. – Ну что ж, папаша, домой к сионистам потянуло?

Фима скривил лицо.

– Вот вы пишете в своем заявлении, что просите не исключать вас из членов КПСС, оставить вам партийный билет… Вы, что же, папаша, так до сих пор устава партии не читали?

– Ты, Свинаренко, еврей?

Инструктор вздрогнул и осевшим голоском спросил:

– Почему? – что прозвучало как «окстись!»

– А чего это ты меня папашей называешь, может, ты мой сынок? Так я вроде твою маму не …бывал? Если только она рядом со мной в соседнем лагере не парилась.

Инструктор покрылся пятнами и фальцетом пронзительно просвистел:

– Вон отсюда, сионистская сволочь!

– Ты, Свинаренко, не только мудак, – спокойно констатировал Фима, – но и неуч. Сионисты как раз те, кто против, чтобы евреи кучковались в одном месте. Их Бог, считают они, не зря по свету евреев разбросал. А то, что ты скрыл от партии свое происхождение, я сообщу в контрольные органы.

– Да я тебя, ан альтр эйзл[30], прямо здесь урою. Поедешь в свой дорогой Израиль инвалидом!

С горящими глазами инструктор выскочил из-за стола и, оказавшись напротив Фимы, принял модную в те годы стойку каратиста. Подняв одну руку и выставив другую, он прокричал на весь райком боевой клич: «Кия!»

Пока он вытворял все эти манипуляции, Фима, не меняя позы, нащупал ногой пластмассовую урну для мусора и, подцепив ее, резко бросил прямо в лицо каратисту.

От неожиданности голова инструктора, получив в лоб урной, дернулась вверх. Фима собрал в горсть пальцы и резко ткнул инструктора в солнечное сплетение. Подобрав с пола обморочное тело и кое-как его выправив, он перекинул этот согнутый куль, как скатку ковра, через плечо, свободной рукой взял со стола бумаги, что читал инструктор, и с этим грузом вышел в коридор.

К этой минуте на боевой клич Свинаренко из соседних комнат выскочили коллеги инструктора, а по лестнице наверх с грохотом несся младший сержант.

Сотрудники райкома замерли, когда Фима проносил мимо них свой груз. Одна из них не выдержала и завизжала почему-то: «Грабят!»

– Да кому нужно такое говно? – проходя мимо, парировал Фима, а у красного запыхавшегося сержанта спросил: – Где кабинет секретаря по идеологии?

– Разрешите сопровожу?

– Разрешаю, – милостиво согласился Фима.

Они спустились на второй этаж. По дороге Фима несколько раз, подбрасывая, поправлял на плече бесчувственное тело.

Секретарша, увидев входивших в приемную посетителей, на всякий случай сделала вид, что упала в обморок.

Сержант услужливо открыл Фиме дверь в кабинет.

За большим столом сидел грузный мужчина в очках в дорогой роговой оправе. У него был вид человека, который никогда и ничему не удивляется.

– Вот, – сказал Фима, протягивая секретарю свои бумаги, – выявил тут у вас скрытого агента западной разведки. Как оприходовать?

– На