Мои знакомые - Александр Семенович Буртынский

Не помню, как примчался к сестре ее, как с порога кинулся к Наде…

Беседуя, мы и не заметили, как подошла Надя, только сейчас увидели ее, облокотившуюся о перила беседки, строгую, с укоризненным взглядом…

— Ну что ты мелешь? — сказала. — Сам же ты мне письмо прислал — приезжай.

— Правда? — смущенно отозвался Иваныч. — Запамятовал.

— Да ты что?

— Хотя да, может быть. Ну конечно!

— А как ты вел себя в госпитале? Примчался, без предупреждения. Как барин какой в усадьбу к себе. И подавай ему торжественную встречу…

Иваныч морщился, виновато кивал. Мол, да, конечно, виноват, только не расстраивайся, мамуля.

А мне, гостю, и смешно было, и радостно от этой их перебранки, от воспоминаний, таких живых, острых, что и поныне заставляют обоих переживать, нервничать, выяснять отношения, будто все произошло у них лишь вчера. Счастливые люди…

ОТЕЦ ПОЛКА

Отборные части немцев так и застряли на старых рубежах, и не было уже яростных атак, когда, прорываясь к Мурманску, воздушные стервятники жгли дома, гонялись за прохожими. Выдохлись. А нам, судя по всему, скоро наступать. Выстояли, выдержали, теперь — пойдем…

Замполит Проняков задул коптилку, в окне спального блиндажа тускло брезжил северный рассвет. Командира полка все еще не было, задержался в главном штабе морской авиации — значит, будет полку задание. Проняков нащупал на тумбочке тетрадь — «спутницу комиссара», как ее шутливо называли в полку, черкнул карандашом, что надо сделать завтра. Первое — открытое партсобрание, тема — требовательность и личный пример. Личный… Вот беда: после контузии он стал нелетающим комиссаром, порой начинала дрожать правая рука. Но летать-то он мог бы, наверное, не хуже других. Был бы жив Сафонов — похлопотал. С ним считались. Они с Сафоновым понимали друг друга с полуслова, и ничего не было ценнее их дружбы. С новым комполка Петром Георгиевичем Сгибневым тоже вроде бы шло на лад. Вступая в должность, тот спросил замполита:

— Вас, Филипп Петрович, не смущает разница в годах? — И слегка нахмурился для солидности. Ему стукнуло двадцать два, Пронякову — тридцать два. Конечно, комполка — талантливый боец, хотя порой излишне скор в решениях.

— Где ж я вам возьму молодого комиссара?

— А я вам Сафонова? — Шутка была занозистой, но замполит лишь кивнул серьезно.

— Каждый из нас должен быть достоин этого имени.

И еще комполка спросил, правда ли, что летчики и даже сам командир образцового звена старший лейтенант Бокий вызывали на дуэль аса, якобы сбившего Сафонова. И комиссар ответил не сразу, поморщась и сдвинув брови. Он не терпел этого словосочетания — «сбит Сафонов». Звучало противоестественно. Сафонов летал на английских «киттихауках», которые прозвали «безмоторной авиацией», потому что у них вечно заклинивало двигатель. В последнем бою над морем, когда мотор вдруг стал сдавать, он угрохал на нем трех «мессеров». Последним словом по радио было — «мотор», что означало — иду на вынужденную. Ходили слухи, что его неуправляемую машину подловил на мушку этот ас с драконами на фюзеляже. Он и прежде досаждал нашим летчикам, нападая из засады под прикрытием звена. Барин со свитой! Как бы то ни было, они искали с ним встречи, не раз бросая на аэродром врага вымпел с вызовом. Надо же, рыцари. Он, Проняков, продраил их как следует. Додуматься — вызывать на дуэль эту помесь лисицы с волком. Он прилетит со свитой, и все навалятся на одного. А в полку каждый человек на счету, разве можно так рисковать?..

— Правда, — ответил он Сгибневу, — отчаянные головы. Только, знаешь, кроме романтических порывов, существует еще воинская дисциплина. Пусть ищут его в небе и бьют без предупреждения.

— Тоже верно.

…Шелестнула у порога плащ-накидка. Сгибнев вошел тихо, стараясь не потревожить комиссара. К чему затевать разговор, командиру нужен отдых. Но любопытство взяло верх — комиссар шевельнулся на скрипнувшей койке.

— Не спишь, отец? — он называл комиссара, как все в полку, только не за глаза, а впрямую. — Завтра распишем занятия. Четко. И возьмемся за дело. Особенное внимание — мастерству и взаимосвязи.

Ага, значит, он не ошибся, чья-то чуткая рука сверху тоже прощупывала ритм полковой жизни. Да не чья-то — начальника политуправления Торика наверняка. Генерал был душой морской авиации. Добрая душа — в жесткой оболочке, сразу не разглядишь. И все-таки он позвонит ему с утра. Непременно… Так или этак — выскажется, не до конца же войны быть ему прикованным к земле, а там будь что будет! Совесть замучила.

— По предварительным сведениям, на подходе караван, — произнес Сгибнев. — По моим расчетам, где-то за полдень надо ждать. Думаю, пошлем вторую, дополним новичками. А то ведь немцы случая не упустят, не дураки…

Второй эскадрильей командовал капитан Покровский, сочетавший в себе личную храбрость и умение руководить боем в сложных ситуациях. А легкой тут не жди. Если караван союзников большой, немцы на самолеты не поскупятся.

— С новичками погодить бы. Налета маловато.

Сгибнев улыбнулся в темноте, комиссар понял это по голосу:

— Меня, знаешь, как батя плавать учил. Кинет на середку, и выгребай, как щенок. Выгребал, куда денешься. В первый раз — сердце зашлось, потом привык.

— Брать надо умением, в толкучке боя учиться некогда.

— Может, и сам полечу.

Он так и лез в пекло, его командир-непоседа, к которому Проняков и впрямь начинал питать отцовскую нежность. Откуда все-таки шло это простецки-уважительное «отец»? От комиссарского звания или врожденной степенности — сызмальства работал со своим отцом-каменщиком на стройках Брянщины.

— У тебя и тут хлопот полон рот, — возразил Проняков. — Комполка — один.

— Сафонов твой летал, да и ты — пока мог.

Никак он подревновывал своего комиссара к погибшему командиру. Пронякову было и смешно и грустно одновременно. И опять защемило в груди при мысли о своем, сугубо наземном существовании, когда душа двоится: половина там, в небе, с ребятами, другая — тут, на земле. Хотя сколько он себя помнит, никогда не собирался летать, сугубо сухопутный человек. Был культпропом, мечтал стать строителем, а попал в летное, по спецнабору. Откуда она взялась, эта тяга к небу, внезапная, вихревая, все сметающая на своем пути. Когда впервые распахнулся синий простор, пронизанный солнцем, и он увидел землю с высоты, красоту ее, ощутил проснувшуюся в сердце удаль. Вначале были маленькие бипланы, работавшие на касторке: как он отскребал и отмывал их на земле! Потом скоростной одноместный бомбардировщик Р-5 и, наконец, СБ — по тем временам чудо боевой техники, со штурманом и стрелком, дававший почти пятьсот километров в час. Он летал тогда в Быхове, в Белоруссии, не забывая, впрочем, землю с массой ее человеческих бед, радостей и забот. Потому что как лучший командир звена был избран депутатом