Воронье живучее - Джалол Икрами

— Поздравляю, — говорил между тем Шерхон, — с благополучным возвращением моего брата Дадоджона. Конечно, это только благодаря вашим неустанным молитвам и вашему благочестию он вернулся живым и здоровым, в почете и славе… дай бог, пусть исполнятся все его мечты и желания!

— Аминь! — произнес старик и сказал: — Теперь надо женить твоего брата. Сыграть бы ему свадьбу, устроить бы на хорошую работу…

— Главное, чтобы вы были здоровы, тогда, с божьей помощью, все сбудется, — сказал Шерхон, желая как можно скорее перейти к делу. — Я не сомневаюсь в том, что все зависит от вас. Вы — человек, желания и Мечты которого — закон для всех.

— Не преувеличивай, сынок, не надо. Мои желания и мечты сбываются благодаря таким молодцам, как вы. Без вас я ничто… пыль дорожная.

— Не говорите так, ака Мулло, вы — драгоценный венец, наш наставник и заступник. Уверовав в это, пришел к вам за помощью и я. Только вы в состоянии решить это дело.

Мулло Хокирох, услышав слово «помощь», настороженно замер. Он ждал продолжения, однако Шерхон замолчал. Выигрывая время, Мулло Хокирох снял с носа очки и стал тщательно протирать стекла. Но Шерхон словно в рот воды набрал, смотрел выжидательно и просительно.

— Ну, ну, я слушаю тебя, — вымолвил старик, не выдержав.

Шерхон вздохнул.

— Арестовали завмага…

— Все, все, понял, можно не продолжать! — перебил Мулло Хокирох. — Тебя прислали твои ташкентские друзья похлопотать за него, не так ли? Но это безнадежное дело, не морочь себе понапрасну голову, сынок. Тот глупец увяз в грязи по самое горло, и теперь никакая сила не спасет его. Кто попытается вытащить, сам пропадет.

— Но неужели такой человек, как вы…

— Я не спасать его буду — обвинять! Да, да, он расхищал общественное добро, бессовестно обманул колхоз.

— Ради бога, сжальтесь над ним! Меня хоть пожалейте! Ведь если утонет, мне житья не дадут в Ташкенте.

— Перебирайся сюда.

— Разве нет никакой надежды?

— Нет, сынок!

Мулло Хокирох слез с кресла и загремел связкой ключей, давая понять, что больше задерживать его не стоит.

Шерхон вздрогнул и покраснел. В нем закипала злость. Дрожащими губами он просительно выговорил:

— Ака Мулло?..

— Нет, не надейся!

— Ну и ты не надейся на Марджону! — вскочил Шерхон, уронив табурет. — Не будет она женой твоего слизняка! За последнего нищего лучше выдам!

— Воля твоя: ты старший брат!

— Побойся бога, старик! Черного кобеля не отмоешь добела. Доберутся и до тебя! У нас тоже длинные руки!

— А ты не пугай меня, я не боюсь. Что ты мне сделаешь? Нагрянешь со своими бандюгами и прирежешь? Ну, убивай, убивай! Я не боюсь смерти. Позориться не желаю!

— Увидишь! — Шерхон, круто повернувшись, ударом ноги чуть не вышиб фанерную дверь: она с треском распахнулась и удержалась на одной верхней петле. — Пеняй на себя! — крикнул Шерхон, выбегая.

Старик сказал ему в спину:

— Таких щенков, как ты, и у меня немало. Им только мигнуть, и из твоей шкуры они сделают кожу.

Но Шерхон этого не слышал. Он уходил быстрым шагом, стиснув кулаки, багровый от гнева. В ушах у него звенело, перед глазами то роились, то исчезали черные мошки. Все вокруг: и нежно-голубое небо, и ласковое осеннее солнце, и осеннее золото садов — все было словно задернуто дрожащей кисеей. В эти минуты Шерхон напоминал раненого льва. Он не знал, как и куда выплеснуть переполнявшую его ярость, не разбирал дороги и, вместо того чтобы пойти напрямик вдоль садов и полей, свернул на проселок, удлинявший путь до райцентра чуть ли не втрое.

«Черт с ним, дотопаю!» — подумал Шерхон, когда заметил оплошность. Наверное, было бы лучше, если бы он шел пешком — поостыл бы, привел мысли в порядок… Однако вскоре его нагнал грузовик, везший мешки с хлопком, и шофер, затормозив, открыл дверцу и спросил:

— Ака, вам куда?

Шерхон узнал шофера и молча полез в кабину, сел рядом с ним.

— В город? — уточнил шофер.

— В город, — буркнул Шерхон.

По гладко укатанной гравийной дороге машина катила ровно, и ничто не мешало Шерхону предаваться своим чувствам. Он думал о мести. Что сделать с этим старым подлецом, как проучить его? Может быть, не возвращаться в Ташкент, остаться здесь, собрать улики и доказать, что этот святоша тоже вор и мошенник? Раз завмага не вытащить, так пусть вместе с ним идет ко дну и Мулло Хокирох! Это было бы справедливо… Но хватит ли сил справиться с ним в одиночку! Тут все за него. Наверное, лучше поехать в Ташкент, посоветоваться с друзьями. Никуда не уйдет старик, он получит свое! Проучить его надо, отомстить! Идиот Бурихон боится этой паршивой собаки, ползает перед гадом на коленях, единственную сестру готов уложить в постель его братца… тьфу!

Шерхон выплюнул в окно. Не бывать этому, не позволю! Идейных из себя корчат. В Ташкенте, вместо того чтобы спасибо сказать, этот сопляк Дадоджон замучил дурацкими расспросами. Из-за него, слизняка, могли б и мильтоны зацапать. Дело сорвал! И такая шваль в зятья набивается? Пусть Марджона помрет старой девой, не бывать ей женой подлеца!..

— Вы не узнали меня, ака? — услышал Шерхон голос шофера, прервавший его размышления.

— Узнал, — коротко ответил Шерхон и, немного помолчав, прибавил: — Вы раньше жили по соседству с нами.

— Точно, мы были соседями! — обрадовался шофер. — Хорошая память у вас. Я смотрю, вы молчите, ну, думаю, забыли, столько лет прошло, как уехали!.. Брата-то вашего я чаще вижу. Несколько раз отвозил к ним домой дрова и уголь. Хороший человек, авторитетный. Такой молодой, а уже прокурор… Вас куда подвезти, к ним в контору или домой?

— В контору…

Шерхон полез в карман за деньгами, но шофер поспешил воскликнуть:

— Нет-нет, ака, только без этого! Не обижайте меня!

Машина остановилась возле прокуратуры.

— Ладно, считайте меня своим должником, — сказал Шерхон. — Спасибо!

Он направился прямо в кабинет брата. Молодая секретарша сказала, что прокурор занят и к нему нельзя. Но Шерхон пропустил ее слова мимо ушей и, распахнув дверь, вошел.

Бурихон был в кабинете один, сидел за письменным столом и листал какое-то дело. Увидев брата красным от гнева, он захлопнул папку и откинулся на спинку кресла.

— Ну как, львом или лисицей? — улыбнулся он.

— Меня звать Шерхон[29]. Лисы из меня никогда не получится. Этот шелудивый пес артачится, ни в какую не хочет. Топить, говорит, надо, а не спасать. Своими руками, гад, будет топить! Но я так не оставлю, я проучу вашего старца!

— Ничего