Любовная лирика Мандельштама. Единство, эволюция, адресаты - Олег Андершанович Лекманов

«Звездочка», и о нем поэт 7 мая 1937 года писал жене из Воронежа в Москву: «А твоя звездочка – чу-чу – очень как хороша. Все больше»446. Нет ничего удивительного в том, что поэт использовал в стихотворении для обращения к жене слово «дитя». Со слов «Надик, дитя мое родненькое!» начинается его письмо от 7 мая447.

Нужно тем не менее отметить, что 4 мая 1937 года датирован тот обращенный к Наталье Штемпель диптих, который сам Мандельштам в разговоре с ней определил как «любовную лирику», а главное, что еще в двух майских стихотворениях поэта, связанных с Натальей Штемпель, возникает мотив «звезды».

В первом из них, написанном 2 мая 1937 года, лирический субъект берет на себя функцию матери героини, заботящейся о том, чтобы дочь слишком поспешно не выходила замуж:

Клейкой клятвой липнут почки,

Вот звезда скатилась —

Это мать сказала дочке,

Чтоб не торопилась.

– Подожди, – шепнула внятно

Неба половина,

И ответил шелест скатный:

– Мне бы только сына…

Стану я совсем другою

Жизнью величаться.

Будет зыбка под ногою

Легкою качаться.

Будет муж, прямой и дикий,

Кротким и послушным,

Без него, как в черной книге,

Страшно в мире душном…

Подмигнув, на полуслове

Запнулась зарница.

Старший брат нахмурил брови.

Жалится сестрица.

Ветер бархатный, крыластый

Дует в дудку тоже,

– Чтобы мальчик был лобастый,

На двоих похожий.

Спросит гром своих знакомых:

– Вы, грома, видали,

Чтобы липу до черемух

Замуж выдавали?

Да из свежих одиночеств

Леса – крики пташьи:

Свахи-птицы свищут почесть

Льстивую Наташе.

И к губам такие липнут

Клятвы, что, по чести,

В конском топоте погибнуть

Мчатся очи вместе.

Все ее торопят часто:

– Ясная Наташа,

Выходи, за наше счастье,

За здоровье наше!448

Стихотворение, действительно, связано с предполагавшимся и впоследствии состоявшимся замужеством Натальи Штемпель. В письме к жене, датированном тем же днем, что и стихотворение, Мандельштам откомментировал его так:

Для общезначимости пришлось приписать Наташе старшего брата и сестру, а также постулировать характер будущего мужа. Но то, что я ее уговариваю выйти замуж, – это вполне реально449.

В июне 1984 года Штемпель выразительно прокомментировала этот фрагмент письма в разговоре с В. Н. Гыдовым: «„Да ничего он не уговаривал!“ На вопрос: это он для жены писал? – ответила, засмеявшись: „Да, для Надежды Яковлевны“»450.

Через день, 4 мая, Мандельштам написал еще одно стихотворение, связанное с Натальей Штемпель, в котором возникает мотив «звезд»:

На меня нацелилась груша да черемуха —

Силою рассыпчатой бьет в меня без промаха.

Кисти вместе с звездами, звезды вместе с кистями, —

Что за двоевластье там? В чьем соцветьи истина?

С цвету ли, с размаха ли – бьет воздушно-целыми

В воздух, убиваемый кистенями белыми.

И двойного запаха сладость неуживчива:

Борется и тянется – смешана, обрывчива451.

Здесь Мандельштам по обыкновению переформатировал биографическую ситуацию: на самом деле это не на него «нацелилась груша да черемуха», а он – на «грушу да черемуху» (Надежду Мандельштам и Наталью Штемпель). «…Возвратившись из Москвы, Надежда Яковлевна прочитала мне <…> стихотворение <…> – и, улыбаясь, сказала: „Это о нас с вами, Наташа“», – вспоминала Штемпель452. По-видимому, жена поэта сознательно предпочитала не замечать, что чувства «груши да черемухи» к лирическому субъекту стихотворения (а на деле – чувство поэта к жене и его чувство к Наталье Штемпель, которую Мандельштам так же, как в свое время Ольгу Ваксель, уподобил черемухе) – «неуживчивы» между собой. Об этом прямо говорится в финале стихотворения, и на это намекает нагнетание фольклорно окрашенных мотивов, связанных с физическим конфликтом, с дракой, которая может окончиться смертоубийством, – «бьет в меня»; «бьет воздушно-целыми»; «убиваемый кистенями белыми»; «борется».

По-видимому, в начале мая 1937 года Мандельштаму стало очень трудно продолжать в своей жизни совместную с женой линию любви к Наталье Штемпель как к «дочке», как к ребенку. Эротическое чувство готово было взять верх над отцовским.

Способом борьбы с собственной чувственностью стало написание поэтом двух стихотворений о Наталье Штемпель, датируемых тем же 4 мая, что и стихотворение «На меня нацелилась груша да черемуха…»

I

К пустой земле невольно припадая,

Неравномерной сладкою походкой

Она идет – чуть-чуть опережая

Подругу быструю и юношу-погодка.

Ее влечет стесненная свобода

Одушевляющего недостатка,

И, может статься, ясная догадка

В ее походке хочет задержаться —

О том, что эта вешняя погода

Для нас – праматерь гробового свода,

И это будет вечно начинаться.

II

Есть женщины, сырой земле родные,

И каждый шаг их – гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших – их призванье.

И ласки требовать у них преступно,

И расставаться с ними непосильно.

Сегодня – ангел, завтра – червь могильный,

А послезавтра – только очертанье…

Что было – поступь – станет недоступно…

Цветы бессмертны. Небо целокупно.

И все, что будет, – только обещанье453.

Не оспаривая более ранних и многочисленных интерпретаций этих двух стихотворений, мы сейчас предлагаем взглянуть на мандельштамовский диптих как на самоуговаривание поэта. Ключевой при таком взгляде окажется строка «И ласки требовать от них преступно».

Как и в давнем своем стихотворении «Как черный ангел на снегу…», Мандельштам уподобляет адресата диптиха ангелу: «Сегодня – ангел…». При этом общее задание диптиха 1937 года противоположно установке раннего стихотворения, выраженной в строках: «Пускай нездешняя любовь / С любовью здешней будут слиты». Мандельштам в диптихе, напротив, делает все от него зависящее, чтобы расподобить земную и «нездешнюю» сущности облика адресата. Во второй строке первого стихотворения он как будто проговаривается и называет походку лирической героини «сладкой». Однако в симметричной ей второй строке второго стихотворения описание походки Штемпель совсем другое