Любовная лирика Мандельштама. Единство, эволюция, адресаты - Олег Андершанович Лекманов

Если Надежда Мандельштам Сталина ненавидела, а Наталья Штемпель «была гораздо более миролюбиво настроена», Лиля Попова, во всяком случае в мае – августе 1937 года, Сталина обожала.

В начале июня 1937 года она отправила Яхонтову письмо, небольшой фрагмент которого мы уже цитировали в этой книге. Теперь приведем более обширный отрывок:

Как я провожу время? Большую часть времени у Мандельштамов. Союз их поддерживает, дает деньги, Осипа Эм<ильевича> лечат врачи, на днях стихи его будут заслушаны в Союзе, на специальном собрании… Они очень привязались ко мне («всеми любимой, всеми уважаемой»). Осип Эмильевич, если не ошибаюсь, вздумал «открыть» меня. Но об этом поговорим по приезде, в этом я еще плохо разбираюсь, но кажется в ссылке он помолодел лет на двадцать, выглядит хулиганистым мальчишкой и написал мне стихи, которые прячет от Надежды Яковлевны (!!). Если там вековые устои рушатся, то я об одном молю, чтоб не на мою голову. Стихи эти явились в результате нашей прогулки в машине по городу473.

Далее в этом письме Попова приводит полный текст обращенного к ней мандельштамовского стихотворения:

С примесью ворона голуби,

Завороненные волосы,

Здравствуй, моя нежнолобая,

Дай мне сказать тебе <с> голоса474,

Как я люблю твои волосы,

Душные черно-голубые.

В губы горячие вложено

Все, чем Москва омоложена,

Чем молодая расширена,

Чем мировая встревожена,

Грозная утихомирена…

Тени лица восхитительны —

Синие, черные, белые,

И на груди удивительны

Эти две родинки смелые.

В пальцах тепло не мгновенное —

Сила лежит фортепьянная,

Сила приказа желанная

Биться за дело нетленное…

Мчится, летит, с нами едучи,

Сам ноготок зацелованный,

Мчится, о будущем знаючи,

Сам ноготок холодающий.

Славная вся, безусловная,

Здравствуй, моя оживленная —

Ночь в рукавах и просторное

Круглое горло упорное.

Слава моя чернобровая,

Бровью вяжи меня вязкою,

К жизни и смерти готовая,

Произносящая ласково

Сталина имя громовое

С клятвенной нежностью, с ласкою475.

О предыстории создания этого стихотворения Попова рассказывала не только в письме к Яхонтову, но и в наброске воспоминаний, датируемом уже 1940‑ми годами:

Возвратился из Воронежа Мандельштам: я слушаю его возмужавшие прекрасные стихи. Он, как ребенок, радуется Москве, много ходит. Как-то мы едем с ним в машине по вечерней Москве, он счастлив, что я его везу, его увлекает движение по городу. Я рассказываю ему о наших замыслах – работе о Сталине476.

Два свидетельства Поповой о том, что стихотворение появилось «в результате нашей прогулки в машине по городу», позволяют искать в нем типологические параллели со знаменитой картиной Юрия Пименова «Новая Москва», создававшейся летом того же 1937 года (мандельштамовское стихотворение, напомним, датируется приблизительно концом мая). И там и там новая, социалистическая Москва увидена как бы из окна автомобиля (отсюда у Мандельштама: «Мчится, летит, с нами едучи…»). И там и там олицетворением новой Москвы предстает молодая женщина. Читая свое стихотворение вслух, Мандельштам подчеркивал связь между его адресатом и «омоложенной» Москвой. Попова вспоминает одно из таких чтений в присутствии Ахматовой (мы не беремся предполагать, какие чувства Ахматова при этом испытывала):

Однажды вечером я застаю у него Анну Ахматову, он читает ей свои только что законченные стихи в открытое окно – похоже, он читает Москве, вечернему городу…477

На картине Пименова воплощение новой Москвы – это блондинка с короткой стрижкой, повернутая затылком к зрителю и управляющая машиной. Сходным образом в фильме Григория Александрова «Светлый путь» 1940 года будет парить над сталинской Москвой управляющая автомобилем белокурая героиня Любови Орловой. В стихотворении Мандельштама это жгучая брюнетка, подробно показанная спереди во всей своей эротической силе: «завороненные волосы», «нежнолобая», «губы горячие», «тени лица восхитительны», «и на груди удивительны / эти две родинки смелые», «в пальцах тепло не мгновенное», «ноготок зацелованный», «круглое горло упорное», «слава моя чернобровая, / бровью вяжи меня вязкою».

Ни в одном из прежних мандельштамовских стихотворений словесный портрет возлюбленной не воссоздавался с таким обилием конкретных подробностей. С. С. Аверинцев так пишет об изображении Еликониды Поповой в этом и других стихотворениях Мандельштама:

В чувственном лепете возникает очень плотский и притом бравурный, какой-то купецки-кустодиевский, стилизованный под фольклор образ русской красавицы… <…> Агрессивное здоровье этого образа противостоит хрупкой обреченности самого поэта, жаждущего в изнеможении прислониться к чужой силе478.

Важно отметить, что чувство к лирической героине в финале уже этого стихотворения сливается с чувством к Сталину. Если на лето 1933 года – зиму 1934 года пришелся пик ненависти Мандельштама к Сталину, и в его стихотворении, обращенном к Марии Петровых, она неожиданно представала похожей на вождя именно как на палача, страшный 1937 год парадоксально оказался в биографии поэта временем признания и возвеличивания Сталина.

Вячеслав Всеволодович Иванов так передает рассказ Бориса Пастернака конца 1950‑х годов о встрече с Мандельштамом в интересующий нас период:

Как-то Борис Леонидович, как обычно, заглянул к нам по окончании своей работы в середине дня, что часто совпадало с нашим обедом. В этом разговоре Пастернак рассказал, что после воронежской ссылки Мандельштам приезжал к нему в Переделкино. Он старался уверить Пастернака, что тот недооценивает Сталина. На Пастернака он произвел впечатление сумасшедшего479.

Из воспоминаний Надежды Мандельштам известно, что Еликонида Попова чрезвычайно высоко ценила длинные «Стихи о Сталине» поэта («Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» (январь 1937)), воспевающие Сталина. Она говорила, что это «лучшая вещь Мандельштама, что он погибнет как поэт, если не примирится с современностью, не поймет вождя и тому подобное…»480 Финал обращенного к Поповой стихотворения «С примесью ворона голуби…» содержит отчетливую и, вероятно, важную для адресата перекличку с мандельштамовским стихотворением о Сталине. Сравните в сталинском стихотворении:

На всех, готовых жить и умереть,

Бегут, играя, хмурые морщинки481, —

и в стихотворении «С примесью ворона голуби…»: «К жизни и смерти готовая».

Однако этого мало. В строке «Бровью