Записки аэронавта - Алексей Петрович Цветков

грохот гойских кирас и лязг сарацинских сабель

в палестине темно от пепла от крови жидко

весь от дана до беершевы вечный израиль

прозвенел и рассыпался в воздухе как снежинка

и в хазарских степях где гаснет в сумерки оклик

затерялся эльдад и его кругосветный ослик

мы еще понемногу блуждаем по этой суше

наши очи померкли наши сердца все глуше

в погребах закатаны на зиму помидоры

во дворе вколотили кол и коза по кругу

на погосте кадиш над гробиком рваной торы

и гефильте фиш в облаках косяками к югу

у костра в руинах стеклянные пальцы греешь

и скорее бы надо и знаешь что не успеешь

коридор

здесь ходил по коридору

очень старый человек

а теперь его не видно

потому что нет в живых

я наверное как этот

очень старый человек

если кто-нибудь заметит

что меня на свете нет

опирался на каталку

головы не поднимал

все ходил по коридору

а на улицу не мог

я живу в кирпичном доме

в трех минутах от метро

но из жителей соседних

я не знаю никого

всюду мусоропроводы

крысы быстрые смелы

человеческой работы

безуспешные следы

этот старец обреченный

не заглядывал в глаза

иногда он ездил в лифте

но не помнил этажа

а еще по коридору

в самой дальней из квартир

весь декабрь кричала птица

но теперь она молчит

я ходил по коридору

головы не поднимал

мне о чем-то говорили

ничего не понимал

у меня вообще проблемы

счеты вечные с собой

постоянные пробелы

между словом и судьбой

я живу в долине жажды

здесь не так уж и смешно

как мы думали однажды

как вам в голову пришло

здесь ходил по коридору

а теперь его не видно

если кто-нибудь заметит

опирался на каталку

я живу в кирпичном доме

всюду мусоропроводы

иногда он ездил в лифте

весь декабрь кричала птица

мне о чем-то говорили

у меня вообще проблемы

я живу в долине жажды

здесь подобен помидору

неживой как чебурек

все ходил по коридору

очень старый человек

мы живем в огромном доме

и в упор не видим зла

притерпелись к этой доле

а на улицу нельзя

«я оставался а ты уезжала…»

я оставался а ты уезжала

черная полночь на липах лежала

с фланга крикливому поезду вслед

рос в рукаве у смотрителя свет

я напросился а ты понимала

чью накануне судьбу поломала

петли сюжетные клоун в конце

с вилкой в петлице и фейсом в яйце

рижское с хлопьями хек порционный

весь поминальный фуршет станционный

в месте где навзничь упала страна

ночь расставанья вступала в права

там за плутоном где мчишься одна ты

зрение тычется в координаты

сыпь персеид леонидов орда

пристален блеск роговица тверда

щучье чудовище звезды глотает

в точке на карте где нас не хватает

долгий дозор в кумаче голова

свет источающий из рукава

«ненужный шахматный урок…»

ненужный шахматный урок

апрель снаружи

из детворы один игрок

гораздо хуже

он лихо жертвовал ферзя

еще в начале

не понимая что нельзя

а все молчали

мусоровоз въезжал во двор

ведро на вынос

другие выросли с тех пор

один не вырос

от рифмы пил и топора

мужской и женской

кренили кроны тополя

над этой жертвой

над тем кто хуже всех играл

со всеми вместе

и в миттельшпиле умирал

в моем подъезде

но жил наверное не зря

однажды к лету

отдав им все когда нельзя

но больше нету

электрическая лирическая

город вывернут нутром

искры шустрые в системе

на шкафу в коробке гром

вместе с молниями всеми

если спутник пассажир

втайне руку положил

на колено пассажирки

бурно дрогнули поджилки

этот грохот и весна

бередят как спектром призма

всех лягушек естества

гонит сила гальванизма

по бокам возникнут ушки

если отпустить лягушке

лет немалое число

вспухнет мозга вещество

уходя в свое метро

навостри на резкость уши

как устроено хитро

электричество снаружи

обесточат встрепенемся

в рой родительский вернемся

головастики мои

луж бумажные бои

робот родом из камней

жизнь из воздуха берется

со всех ног стремятся к ней

сколопендра и березка

город-оборотень длится

луноходов лисьи лица

жить на свете не смешно

много времени прошло

сон с обнаженной натурой

приснилась мне голая девушка n

мираж из космической пыли

плохих не заметил я в ней перемен

хорошие кажется были

она неохотно водилась со мной

мы виделись редко и мало

вот только одежды на ней ни одной

а что под одеждой совпало

зачем на излете удушливых дней

с обратного берега леты

внезапная грудь оказалась на ней

и все остальные предметы

вот спишь себе скажем внутри тишина

уже насмотрелись всего мы

как вдруг эта n на рассвете пришла

и сбила мозги с аксиомы

среди беспросветного снега в окне

когда на будильнике девять

зачем она голой является мне

и что с ней прикажете делать

исторгну сознанье из сна как блесну

над кофе склонюсь и газетой

и впредь хоть убей никогда не засну

назло этой n неодетой

душа безутешна хоть свет не туши

раз телом тщеславно гордимся

и если мы мертвые так хороши

на что мы живые годимся

а если мы точно лишь копоть и слизь

оставь меня призрак в покое

такое пожалуйста больше на снись

а что-нибудь снись не такое

оставь испаряться в последнем огне

где в горле у времени кость я

а мнимое тело покойник вполне

и вся его голая гостья

чаепитие в конце тоннеля

пришел управляющий с чайником чая

и долго молчал на вопрос отвечая

касался возможных чувствительных тем

а чай на столе не кончался меж тем

гадал я водя по столешнице пальцем

зачем я в конце притворился китайцем

хозяин смеялся держась за бока

но чая обоим хватало пока

миндальный