Хочу от вас ребенка - Ана Сакру

– Будем, Ален. Все будем, – подмигнул.

Я не настолько в говно и несмотря на то, что большая часть моей крови сконцентрирована в трусах, связь с мозгом удалось сохранить, так что я понимаю, что любить свою женщину в машине на заднем сидении – не тот уровень наших с ней отношений.

По крайне мере не сегодня. Завтра… вполне может быть.

Двадцать метров с поклажей – пустяк, когда своя не тянет. Она легкая и парящая. Наши габариты – максимально противоположные, но это тот случай, когда идеально. Мать твою, я уже предвкушаю, как сомну ее задницу в своих руках, прямо с этими чертовыми синяками.

Аленкины щеки заалели. Она понимала, о чем я думал, ведь об этом и она тоже думала. Это мило и дико заводило, ведь одновременно смущаться и показывать, как ее тело красноречиво отзывалось моему, могла только эта удивительная женщина.

У припаркованной своей машины поставил Волкову на тонкие шпильки. Ее изумленное выражение лица забавляло, но она молчала и не высказывала претензий на счет того, чтобы быть отлюбленной в машине – и это тоже новый уровень в наших отношениях. Доверие. Блть. Спасибо.

Щелкнул брелком, открывая центральный замок.

Аленка переминалась с ноги на ногу, когда нырнул на заднее сидение.

Еще не восьмое марта, поздравлять как бы рано, но бросить несчастного на ночь на парковке даже моя нетрезвая совесть не позволяла.

– Во! – высунулся из салона, демонстрируя Волковой горшок с фикусом, который, зараза, щекотал своими листьями мне затылок, пока вез его сюда.

Реакция этой женщины поразительна.

Я ни черта о ней не знал, раз считал, что долбанный фикус станет для нее чем-то особенным и уникальным вместо привычных тюльпанов.

Выражение лица Алены похоже на то, как если бы я при ней на трассе переехал семью ежей. Она выглядит так, будто расплачется.

Твою мать! Че не так-то? Сорт не тот? Цвет? Размер? Или горшок? Надо было заморочиться и пересадить нового бедолагу в тот обгорелый?

– Ален, что? – осторожно позвал.

– Ты… ты все это время держал его в машине? Ему же хо-о-олодно, – задрожала нижняя Феина губка.

Да ё-мое…

Алена всхлипнула. Уголки ее глаз подозрительно сверкнули. Блть, это просто какое-то сверхмощное оружие, которым она обладала. Ее слезы – как нож по живому.

– Ну давай оденем его, – я начал раздражаться. Эта женщина сведет меня с ума, она уже делала это, но фокус в том, что по-другому я не хотел. Если сходить с ума, то вместе.

– Во что? – спросила тихо с надеждой.

Я похлопал раскрытой ладонью по пальто, пока второй прижимал к себе неподъемный горшок. Сунул руку в карман, нащупывая в нем что-то маленькое и мягкое. Потянул, прикидывая в уме, что это могло быть, и вспомнил.

– Гляди! – одним движением набросил на самый верхний лошадиный лист Аленкины кружевные трусы. – А неплохо, скажи? Как новогодняя елка!

Алена посмотрела на меня как на дебила. Я, может, таким и был, но уголки ее губ заметно полезли вверх, и если мне придется всю жизнь творить чепуху ради этой улыбки, блть, я готов стать чертовым клоуном, пусть только не плачет!

– Зайцев, ты дурак! – расхохоталась моя Фея, смахивая с ресниц слезинки.

– Я их постирал, Ален!

– Просто замолчи!

– В Леноре. С ароматом морозной свежести, – продолжал я.

– Господи, заткнись!

– Высушил на батарее…

– Зайцев, боже! – смеялась в голос моя Фея.

Спустя пять минут мы втроем, Аленка, я и одетый фикус, ехали на такси ко мне домой. У нее дома дрых Павел Алексеевич, совестливо ему в этом мешать.

Наши с Волковой пальцы были переплетены, и это ощущение, ее ладони в моей, – самое фееричное из тех, что мне приходилось за последнее время испытывать.

***

В предпраздничный вечер подсвеченные фонарями улицы буквально кишили машинами, и вместо положенных сорока минут мы провели в такси практически два часа.

Аленка моя прикорнула, сначала облокотившись щекой на мое плечо, а потом и вовсе устроившись головой на моих бедрах и поджав ноги под себя на заднем сидении такси. Я попросил сделать радио тише и выбрать что-нибудь подходящее. Из колонок мягко доносились ретро песни восьмидесятых, мои пальцы утопали в Феечкиных мягких, шелковистых волосах, пока я рассеянно перебирал ее пряди, смотря в окно.

Ночной город летел за мутным стеклом, ослепляя меня разноцветными огнями, теплое влажное дыхание Алены чувственно щекотало бедро, а внутри разбухало что-то такое, от чего сердцу становилось сладко и одновременно больно сокращаться.

Эта хрупкая, суматошная, удивительная женщина в моих руках. Она как…

Я не находил слов, но все крепче и крепче прижимал к себе спящую Волкову.

Алкоголь постепенно выветривался из крови, оставляя лишь ватный тяжеловатый туман в голове. К тому моменту, как таксист остановился у моего подъезда, я и забыл, что нетрезв, меня мучили иные ощущения.

Моя Фея – моя. Здесь, со мной в эту предпраздничную ночь.

Нетерпение жаром разливалось в теле, простреливало вниз по позвоночнику, оттягивало пах.

Я приплатил таксисту, чтобы тот помог донести чертов фикус. Сам же, выйдя из машины, вытащил дремлющую, невнятно бормотавшую Волкову и, подкинув ее на руках как пушинку, перехватил удобнее и понес в подъезд.

В лифте мы все вместе не помещались, и пришлось поставить мою драгоценную ношу на ноги.

Аленка с трудом разлепила веки, не сразу сориентировалась, сонно зевая и обнимая меня за талию. Медленно повертела головой, уперлась взглядом в таксиста, упорно пытающегося делать вид привидения, покосилась на фикус в его руках, потом снова на меня и, широко распахнув глаза, громко ойкнула.

– Вань…– зашевелила беззвучно губами, дёрнувшись в сторону дверей, словно была готова выпрыгнуть прямо в лифтовую шахту.

Рывком вернул ее к себе и снова заставил себя обнять. Дезертировать не позволю!

Женщина в моих стальных добровольно-принудительных объятиях напряглась на секунду, тихонько вздохнула и, наконец, обмякла, сдаваясь. Нежно поцеловал ее за это в макушку. Она снова покосилась на таксиста и спрятала лицо на моей груди.

Запиликал наш этаж. Таксист первым выскочил из лифта, смущенный поболее Волковой, поставил фикус у указанной двери и испарился в лифтовой кабине, махнув на прощание рукой.

Алена стояла около моей квартиры, тупя глаза в гранитный пол лестничной клетки, пока я открывал замок. В волнах смущения, исходящих от нее, можно было захлебнуться. Но меня они дико заводили, и я сознательно тонул в них, получая извращенное удовольствие от того, что она такая молчаливая вдруг стала, неуверенная, хрупкая, растрепанная после сна в машине. Ее лицо румяно горело, а из-под опущенных