Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова

Её тело дёрнулось так, будто её пронзил ток. И я впервые увидела в её глазах — не наглость, не насмешку. Настоящий ужас.

Вдруг чьи-то руки резко вцепились в меня сзади, с силой оторвали от Киры. Я взвыла, брыкаясь, когтями цепляясь за воздух, но хватка была железной.

— Ева! — рявкнул Вадим прямо в ухо, и его голос пробился сквозь мой визг. — Если ты сейчас не перестанешь — охранники выйдут. И тогда нас рассекретят к хуям!

Я замерла. Дыхание рваное, грудь ходит ходуном. Кровь стучала в висках, ладони липкие от чужой крови. Но слова дошли. Я застыла, позволив ему удерживать меня, и только рыдания рвались наружу.

Илья оказался рядом в тот же миг. Хмыкнул, наклонился к Кире, которая уже сползла по двери вниз. Лицо всё в крови, губы разодраны, глаза закатились.

— Ну и нахуй она так быстро сдулась? — усмехнулся он, оглядывая её. — Ладно, вопрос другой. А эту куда?

Я дрожала, стиснув зубы. Хотела снова кинуться на неё, но Вадим держал меня крепко, не отпуская ни на сантиметр.

Он посмотрел на Илью, коротко и холодно:

— С собой.

— С собой? — брови Ильи чуть поползли вверх.

— У меня есть план. — Вадим рывком поднял Киру за плечи, как мешок, и втолкнул в машину. — Она расскажет нам всё. И Еве. И её отцу. А потом… — его голос стал ещё ниже, и даже у меня по коже пошли мурашки, — потом будем действовать.

Я вцепилась в спинку сиденья, слёзы текли, не останавливаясь.

— Я её убью, Вадим. Своими руками.

Он обернулся, впился в мой взгляд стальным, яростным взглядом:

— Не сейчас, малышка. Сначала пусть эта тварь откроет рот.

Он захлопнул дверцу, и мы рванули прочь от клуба.

Машина летела по ночным улицам, а внутри царила гробовая тишина. Только хрип и редкие стоны Киры, которая валялась на заднем сиденье, обмякшая, как тряпка. Я смотрела вперёд, сжав зубы так, что челюсть сводило. Пусть хрипит. Пусть стонет. Пусть умирает. Мне плевать.

Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, руки дрожат, ногти впиваются в ладони. Адреналин так и хлестал по венам. Хотелось бежать, орать, разрывать на куски всё вокруг.

И когда машина остановилась у ворот, я первой вылетела наружу. Не дожидаясь, пока Вадим откроет дверь, не глядя на охрану. Просто рванула в дом.

— Папа! — мой крик взорвал тишину особняка. Голос был срывающийся, дикий. — Папа!

Первой появилась Тамара Васильевна. В халате, со встревоженным лицом, она бросилась ко мне.

— Ева? Господи, Ева, что случилось? Что ты орёшь?

Я даже не услышала её. Меня трясло. Я металась по холлу, задыхаясь от злости и слёз.

И тут в дверях появился отец. Быстрый, собранный, но глаза… глаза выдали. В них был страх. Настоящий страх.

— Ева! — он подошёл ко мне, схватил за плечи. — Что произошло?

Сзади уже вбежали охранники, сбивчиво переглядываясь. Они понимали: если я кричу так, значит, дело серьёзное.

Отец только успел задать свой вопрос, как в холл вошёл Вадим. На руках он тащил Киру. Бросил её, как мешок, прямо на мраморный пол. Она застонала, скатилась на бок, кровь размазалась по щеке.

Отец остолбенел. Его лицо исказилось — смесь шока, недоверия, ярости.

— Кира?.. — голос сорвался. — Что… что с ней вы сделали?

Я горько усмехнулась, в горле ком, глаза жгут от слёз.

— Что мы сделали?.. — я шагнула ближе, указав на неё рукой. — Нет, папа. Вопрос не к нам.

Он перевёл взгляд на меня. В глазах — непонимание, страх.

Я рассмеялась — горько, почти истерично.

— Вижу, узнал её, да? Твоя любовница.

Отец дёрнулся, будто я его ударила. Лицо побледнело, губы сжались.

— Ева… — выдохнул он. — Ты…

— Моя любимая молодая подружка папочки, — я процедила, глядя ему прямо в глаза, — всё это время сдавала нас твоим врагам. Под тебя.

Тишина рухнула на дом так, что даже охранники перестали дышать.

Отец смотрел то на меня, то на неё, и впервые в жизни я видела, что он не знает, что сказать.

А я стояла, дрожа, и думала только одно: пусть он теперь посмотрит в глаза правде, которую сам привёл в наш дом.

Тишина тянулась, как петля на шее, пока вдруг не раздались сухие, отчётливые хлопки.

Тамара Васильевна. Стояла посреди холла, руки в боки, глаза сверкают, и хлопает в ладони, будто мы все маленькие дети, а она учительница.

— Так! — её голос пронёсся по дому громче, чем мой крик. — Всем успокоиться!

Мы обернулись к ней, и она продолжила, не моргнув:

— Сейчас дружно перемещаемся в гостиную. Я налью вам чаю. А эту девушку, — она презрительно кивнула на Киру, валявшуюся на полу, — положим на диван. Чтобы, прости Господи, она тут не сдохла у нас в прихожей, как собака.

Я ахнула, а отец только дёрнулся, но возразить не решился.

— А там, — продолжила Тамара Васильевна, её голос стал ледяным, — вы всё спокойно расскажете. Без криков, без истерик.

Вадим ухмыльнулся, но улыбка вышла жёсткая, хищная.

— Чай? — он хрипло усмехнулся. — Тут, Тамара Васильевна, нужно что-то покрепче. Нам всем.

Она смерила его взглядом, и на секунду уголок её губ дёрнулся.

— Значит, будет покрепче. Но сначала — в гостиную.

Глава 35. Вадим

Мы сидели в гостиной. Чай остывал на столе, никто даже не прикасался к чашкам. Ева рядом, бледная, сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Я молчал, наблюдая за Виктором.

Виктор сидел напротив. Казалось, этот человек из камня впервые дал трещину. Глаза его — пустые, красные, как у зверя, которого загнали в клетку. Он не смотрел ни на кого. Только в пол, будто там был ответ.

— Два года… — сказал он наконец. Голос хриплый, чужой, не его. — Два, мать его, года… Она спала с ними. С обоими.

Ева вздрогнула, но промолчала.

— Я помню, как Настя стала другой, — продолжил он, глухо, будто разговаривал сам с собой. — Сначала я думал — лучше. Что она оживает, что… что наконец улыбается. Господи, я… я даже радовался. Я был холоден, я это знаю. Я никогда не умел быть тёплым. Никогда. Но я был рядом. Я не бил её, не унижал. Я давал ей всё, что мог.

— Я не могу поверить… — он уткнулся пальцами в виски, голос дрожал, будто каждое слово резало горло. — Она спала с ними. Сука, с ними. И что? Они её, блядь, любили? Так любили, что довели до петли?

Он хрипло рассмеялся —