Тень ведьмы - Флоринда Доннер-Грау

— Ты дьявол! Ты чудовище! — отчаянно кричала мать. Она бросилась к нему, ее волосы рассыпались по лицу. Словно прикованная к месту диким ревом воды, она остановилась между мальчиком и трепетавшим на ветру платьем. Ее глаза горели ненавистью. Хватаясь за сорняки и обнаженные корни, она яростно тянулась к нависшим ветвям акации.

Августин завороженно следил за иен, встав позади сучковатого ствола. Ее ноги двигались с безошибочной легкостью по крутому скользкому склону.

Она достанет платье во что бы то ни стало, подумал он. Его затрясло от гнева и страха. Ей оставалось всего несколько дюймов. Она вытянула руку и коснулась одежды кончиками пальцев, но, потеряв равновесие, сорвалась в бездну.

Ее ужасный вопль смешался с шумом ревущей воды, и его унесло ветром.

Августин подошел к обрыву. Его глаза блеснули бездонной глубиной, когда он увидел тело матери, беспомощно кружащее в густой коричневой воде. Буря утихла. Дождь закончился, ветер стих. Бурные воды в ущельи возвращались к обычному журчанию.

Августин прошел в дом, лег на матрас и накрылся тонким грязным одеялом. Он почувствовал грубый, мокрый мех кота, который искал тепла его тела. Он натянул одеяло до глаз и провалился в глубокий сон без сновидений.

Когда мальчик проснулся, была ночь. Через открытую дверь виднелась луна, застрявшая в бесплодных ветвях акации. «Сейчас мы уйдем», — шепнул он, погладив кота. Августин чувствовал себя сильным и крепким. Это будет легкой прогулкой по холмам, убеждал он себя. Мальчик был уверен, что вместе с котом они найдут или миссию протестантов, или дом женщины, которая не боялась взять его к себе.

XXIII

Мерседес Перальта торопливо вошла в мою комнату, села на кровать и поерзала немного, устраиваясь поудобнее.

— Выкладывай вещи обратно, — сказала она. — К Августину ты больше не поедешь. Он отправился в свою ежегодную поездку по отдаленным местечкам страны.

В ее словах была такая уверенность, словно она только что говорила с ним по телефону. Но я знала, что телефона поблизости не было.

В комнату заглянула Канделярия, держа поднос с моим любимым лакомством: желе из гуавы и несколько ломтиков белого сыра.

- Я знаю, что это совсем не то, что твое духовное общение с Августином перед телевизором, — заметила она, — но я постараюсь сделать для тебя все, что можно. — Она поставила поднос на ночной столик и села на кровать напротив доньи Мерседес.

Донья Мерседес засмеялась и посоветовала мне приступить к трапезе. Она сказала, что Августина знают во всех далеких и заброшенных поселках и он навещает их каждый год. Довольно долго она говорила о его даре лечить детей.

- Когда он вернется назад? — спросила я. Мысль, что я никогда не увижу его вновь, наполняла меня неописуемой грустью.

- Это невозможно знать, — ответила донья Мерседес. — Месяцев через шесть, а возможно и больше. Он поступает так, потому что чувствует, что должен оплатить огромный долг.

- Кому он должен?

Она взглянула на Канделярию, затем они посмотрели на меня, словно я должна была все знать.

- Ведьмы понимают долги такого рода в более своеобразной манере, — наконец сказала донья Мерседес. — Целители обращают свои молитвы к святым, к Святой Деве и к господу нашему, Иисусу Христу. Ведьмы обращают молитвы к силе, они завлекают ее своими заклинаниями. — Она встала с кровати и прошлась по комнате. Тихо, словно говоря это самой себе, она продолжала рассказывать о том, что хотя Августин молился святым, он был обязан более высшему порядку, порядку, который не был человеческим.

Донья Мерседес помолчала несколько секунд, затем быстро взглянула на меня.

- Августин знал об этом высшем порядке всю свою жизнь, даже когда был ребенком, — продолжала она. — Он говорил тебе когда-нибудь, что тот мужчина, который хотел забрать с собой его мать, нашел его темной ночью в дождь уже полумертвым и принес его ко мне?

Не ожидая от меня ответа, она быстро добавила: — Быть в гармонии с высшим порядком всегда было секретом удач Августина. Он воплощал это через целительство и колдовство.

Она вновь сделала паузу, разглядывая потолок.

- Этот высший порядок вручил дар Августину и Канделярии, — продолжала она, опуская взгляд на меня. — Он помог им в момент рождения. Канделярия оплатила часть своего долга став моей служанкой. Она наилучшая служанка.

Донья Мерседес подошла к двери, но прежде чем выйти, повернулась ко мне и Канделярии. Ослепительная улыбка сияла на ее лице.

- Я думаю, что, в какой-то мере, ты задолжала еще большую долю, — сказала она. — Так что всеми средствами старайся оплатить долг, который ты имеешь.

Долгое время никто из нас не произнес ни слова. Две женщины вопросительно смотрели на меня. Мне пришло в голову, что они ждали той минуты, когда я создам очевидную связь — очевидную им. Просто Канделярия родилась ведьмой, а Августин — колдуном.

Донья Мерседес и Канделярия слушали меня с сияющими улыбками.

- Августин сумел создать свои собственные звенья, — объяснила донья Мерседес. — У него есть прямая связь с высшим порядком, который является и Колесом случая, и тенью ведьмы. Кем бы он ни был, он заставляет вращаться это колесо.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

XXIV

Я и Канделярия сидели за кухонным столом. Над нами светила тусклая лампочка. Канделярия изучала глянцевые картинки журнала, который я принесла для нее. Я прослушивала свои записи.

- Тебе не кажется, что кто-то стучит в переднюю дверь? — спросила я, снимая наушники.

Совершенно не замечая моих слов, она показала мне картинку с белокурой манекенщицей.

- Я не могу решить, какая девушка нравится мне больше, — размышляла она. — Если я вырежу это, я испорчу вторую на другой странице. Там брюнетка гуляет по улице с тигром на поводке.

- Я бы выбрала ту, что с тигром, — предложила я. — В журнале полным-полно блондинок. — Я коснулась ее руки. — Слушай, кто-то стоит у дверей.

Это на секунду оторвало Канделярию от журнала, и в следующий момент она поняла, что кто-то действительно стучит в дверь.

- Кто бы это мог быть так поздно? — безразлично шепнула она, вновь переводя свой взгляд на глянцевые страницы.

- Может быть, это пациент. — Я взглянула на свои часы. Уже было около полуночи.

- Ну нет, моя радость, — спокойно сказала Канделярия,