«Чувствую себя очень зыбко…» - Иван Алексеевич Бунин

Надежды россиян, стихи – и

Рыдания беглянок муз…

Вот Луцкий:

Не так ли, хвост поймать желая,

Собака вертится волчком

И мух докучливая стая

  Над потным вьется языком?

Очень хорошо! Но дальше еще лучше: оказывается, что эти господа еще и претендуют быть учителями русского языка. В журнале есть отдел под странным заглавием “Цапля”, где между прочим высмеивается язык обращений Великого князя Николая Николаевича. Приводится несколько строк из этих обращений: “Нестерпимы угнетения народа русского, преследование веры православной…” Казалось бы, что тут смешного? Но авторы “потного языка”, “таверэн” и “мечт” все-таки смеются, они говорят:

“Определение, поставленное после определяемого, приобретает свойство парафина, на этой слабительной стороне держится весь так называемый русский стиль, да Бог с ним, высокопоставленным адресам время прошло”…

Смею уверить пражских комсомольцев, что весьма многие и весьма неплохие русские писатели ставили и ставят определение после определяемого, когда это требуется, и что подобное остроумие всячески и на всех путях непристойно.

“Версты”

Еще один русский журнал за рубежом, – первая (и громадная) книга “Верст”. Просмотрел и опять впал в уныние. Да, плохо дело с нашими “новыми путями”. Нелепая, скучная и очень дурного тона книга. Что должен думать о нас культурный европеец, интересующийся нами, знающий наш язык, понимающий всю страшную серьезность русских событий – и читающий подобную русскую книгу? Кто тот благодетель, тот друг “новой” России, который так щедро на нее тратится? И что значит – “Версты”? Верстовые столбы, что ли, то есть опять “новые вехи”? И с какою целью расставляются они?

Редакторы – Святополк-Мирский, Сувчинский и Эфрон, ближайшее участие – Ремизова, Марины Цветаевой и… Льва Шестова. Что за нелепость, за бесшабашность в этой смеси: Цветаева – и Шестов! И какая дикая каша содержание журнала! Треть книги – перепечатки из советской печати. Остальное – несколько вещей Ремизова, поэма (“Поэма горы”) Цветаевой, статья Лурье о музыке Стравинского, статья Шестова о Плотине, несколько статей Святополк-Мирского, затем опять перепечатки из советской печати… и, наконец, ни с того ни с сего, “Житие Протопопа Аввакума, им самим написанное”… Что за чепуха, и зачем все это нам преподносится?

“Мы, – говорится в программной статейке журнала, – ставим себе задачей объединение всего, что есть лучшего и самого живого в современной русской литературе… В настоящее время русское больше самой России; оно есть особое и наиболее острое выражение современности. Намереваясь подходить ко всему современному, «Версты» будут отзываться не только на явления русской культуры, но и на иностранную литературу и жизнь. Что же касается попытки найти естественное сочетание наиболее живых и нужных тяготений русской современности, то, объединяя в одном издании русскую поэзию, беллетристику, критику, библиографию и литературные материалы со статьями по вопросам философии, языкознания, русского краеведения и востоковедения, мы устанавливаем один из возможных обобщающих подходов к нынешней России и к русскому”.

Вот, значит, каковы намерения журнала, – выписываю его программу почти целиком, выпустив всего пять строк из первого абзаца, ни в каком отношении не важных. Но что можно понять из этого набора слов?

Только одно: хотим собирать все лучшее русское, все наиболее живое, нужное… Однако, почему первые же строчки этих русофилов так скверно звучат по-русски?

“Объединение всего, что есть лучшего и самого живого…” А затем: весьма сомнительно, что все лучшее стремится собирать журнал.

Нет, у него есть, очевидно, другие, весьма предвзятые намерения. Как ни мало вкуса у его редакторов, все-таки видно, что действуют они не только по своему вкусу. И действуют прежде всего страшно по старинке: эта смесь сменовеховства и евразийства, это превознесение до небес “новой” русской литературы в лице Есениных и Бабелей, рядом с охаиванием всей “старой”, просто уже осточертело. Книга Протопопа Аввакума, конечно, всячески интересна, но зачем все-таки понадобилось “Верстам” печатать ее? Для придания себе серьезной, культурной видимости? Как всегда, очень интересен Шестов. Но чем его статья связана со всем прочим, что есть в “Верстах”?

Вот перепечатки из советской печати. Прежде всего – зачем они теперь? Русские зарубежные издания, неизвестно по какому праву, уже давным-давно так злоупотребляют ими, что смотреть тошно. А кроме того, что в них замечательного и нового? Писарская, сердцещипательная или нарочито-разухабистая лирика Есенина известна-переизвестна:

Но люблю я твой взор с поволокой

И лукавую кротость твою…

Мне в лице твоем снится другая,

  У которой глаза голубень…

  Пусть она и не выглядит кроткой,

И, пожалуй, на вид холодна…

Что тут, повторяю, нового, если исключить дурацкое слово “голубень”, что тут “самого лучшего, самого живого”? Очень неинтересен и очень надоел и Пастернак, о котором уже сто раз успел сказать Святополк-Мирский: “Вся прошлая русская литература – гроб повапленный и вся надежда русской литературы теперь в Пастернаке и Цветаевой!” Бабель тоже ценность и новинка не Бог весть какие. Вот разве Сельвинский и Артем Веселый? Но и у них – непроходимая, зеленая скука.

А было Стецюре двадцать годов,

Он работал борца. У Труцци.

Звался Бовой, носил шесть пудов,

И не знал ни журбы, ни грусти.

Но тут революция наперерез.

Цирк подумал и рухнул.

Арбитр с кассой махнул в Бухарест,

Директора взяли на муху…

Так начинается необыкновенно нудная, со всякими нарочито-хамскими вывертами и словечками, якобы народными, “новелла” Сельвинского о каком-то Стецюре, который “заделался” красноармейцем, и так тянется она без конца и без края. Да не лучше и прочие выкрутасы этого Сельвинского, замечательные разве только тем, что в них вопросительные знаки разделяют иногда одно слово:

Нночь-чи? Сонъы? Прох?ладыда…

Это, видите ли, цыганские песни, и таких песен “Версты” перепечатали несколько штук, меж тем как не прочтешь, не задохнувшись, даже и десяти строк этой чепухи (да еще напечатанной по большевистской орфографии, как все в “Верстах”). А потом идет “Вольница” Артема Веселого, страниц двадцать какого-то сплошного лая, напечатанного с таким типографским распутством, которое даже Ремизову никогда не снилось: на страницу хочется плюнуть – такими пирамидами, водопадами, уступами, змееподобными лентами напечатаны на ней штуки, вроде, например, следующих: “Гра, Бра, Вра, Дра, Зра с кровью с мясом, с шерстью…” Что это значит, и кого теперь удивишь этим?

А уж про Ремизова и Цветаеву и говорить нечего: тут любой дурачок за пятачок угадает, что именно дал в сотый,