Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

отбывал 5 суток. 19 июля, 2, 9 и 23 августа Батшев читал на площади Маяковского свои упаднические произведения. 28 сентября собрал у памятника Маяковского большую толпу, читал порнографические и антисоветские стихи, во время чтения которых был задержан и на него был составлен материал. Работники милиции и КГБ неоднократно беседовали с Батшевым. Но тот не прекратил своей враждебной деятельности, не изменил паразитический образ жизни. 5 декабря 1965 года Батшев участвовал в массовых беспорядках на площади Пушкина в Москве, о чём был предупреждён. Работниками КГБ у Батшева была взята подписка об устройстве на работу, но на работу Батшев не устроился. На основании расследования дела, суд приговорил Батшева Владимира Семеновича <…> на основании Указа от 4 мая 1961 года: выселить за пределы Москвы в специально отведённые местности сроком на 5 лет с обязательным привлечением к физическому труду. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Батшев оказался в Красноярском крае – в селе Большой Улуй. Так и хочется как-нибудь по-хулигански переделать это название. Смогисты так и делали.

Работал на лесопилке и на заводе, окончил ШРМ, писал для местной прессы статьи, заметки и рецензии (большая часть не проходила по цензурным соображениям – пришёл циркуляр из столицы), пытался публиковать стихи – свои и смогистов (из этого мало что получалось, но хоть что-то да просачивалось в печать).

Потерял зрение. Женился. Развёлся.

Писал в Москву письма – Губанову и Буковскому, Елизарову и Дубину, Морозову и Васюткову, Вишневской и Гончаровой. В ответ приходили вскрытые, то есть проверенные гэбистами письма.

Батшев рефлексировал об этом в стихах[376]:

Я получаю письма вскрытые,

их цензор синевой навеял,

конверт он мажет липкой кривдою

и ждёт, когда я окривею.

Я знаю: так пошло от Рыкова

(не доверяли его ведомству),

и получаю письма вскрытые,

чтоб было не на что надеяться,

чтоб человек в костюме сереньком

(погоны цвета синевы)

всё знал: как я на цены сетую,

кто признаётся мне в любви,

что писем жду – до слёз! отчаянно!

(конверту усмехнусь бракованному),

он знает: не о том мечтаю,

что я обязан «перековываться».

Но я не конь. И только две

ноги на месте, не четыре.

И нет подков в сырой траве

под синевой в подлунном мире.

Юлия Вишневская как могла развлекала Батшева. Всё, что она пишет, или приукрашено, или выдумано. Но тем и интересней. Приведём один большой фрагмент из письма от 13 июня[377]:

«Слушай, Бат! Ты уже пол-Москвы сделал неврастениками. Все рыдают о твоей горькой судьбе, вот даже Алик [Есенин-]Вольпин плакал по тебе пьяными слезами и всё рассказывал приходящим стукачам о своей погибшей любви к Володе Батшеву. За что же ты его так, несчастного, – на старости лет произвёл в педерасты?

Пожалел бы уж, в конце концов, маленькую Ритку, она хоть и не ревнивая баба, но ей 121 статья вовсе не по сердцу. А в Москве объявились какие-то мальчики лет по пятнадцать, которые зачем-то орут: “Долой смогизм, да здравствует фрамизм!” Ты их знаешь по Дому Пионеров: там Трумберг, Володя Пухов и ещё некто Федотов, который идейный руководитель. Собираются они у памятника Гоголя по воскресеньям с 9 часов вечера (это не у “хорошего” Гоголя, что на Суворовском бульваре, а наоборот – у “плохого”, того, который от советского правительства). Хотел было де Лоне набить им морду, но там какие-то стукачи стояли (всего 4 штуки) и 2 милиционера. Зато ты ходишь в народных героях, почему-то наивные евреи называют тебя “русским Гарибальди” и эпитеты придумывают не хуже покойного Тарсиса (покойного потому, что он сейчас в Америке занимается советологией и по совместительству преподаёт в Чикагском университете творчество Валерия Яковлевича Тарсиса). А де Лоне рассказывает, что Семичастный подал в ЧК список в 1500 человек, которых надо срочно выслать из Москвы. На 1 месте – Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, на 2 – Алик Гинзбург, на 3 – Александр Галич, на 4 – Солженицын, на 9 – Лёня Губанов, на 11 – Юля Вишневская, на 57 – Вадим де Лоне и т. д. Так что не горюй, может, кого-нибудь и к тебе, в Красноярск, засунут, будет тебе общество. <…> Вообще, говорят, Алшутов уже ходил к Слуцкому и тот за тебя хлопочет. Есть мысля поплакаться Паустовскому, но ведь он и сам сейчас не в фаворе. Есть ещё какие-то связи с академиками, но, правда, они все математики, если хочешь, отпиши, у Вадьки [Делоне] дед-академик, с Келдышем он знаком и у Алика какие-то связи есть».

Не только Алшутов, но и Борис Дубин пытался выйти на Слуцкого и других мэтров, симпатизирующих смогистам, и с их помощью добиться пересмотра дела или смягчения приговора. Приведём несколько отрывков из его писем[378]:

«1.7.66. Через два часа <…> позвоню по пути Мишке <Елизарову>, чтобы он созвонился со Слуцким и другими, надо с ними встретиться. <…> В общем, старик, я думаю, что всё будет в порядке, по крайней мере, Слуцкий, Самойлов и Панченко должны помочь. “Глухая” история только с Кирсановым и Славиным, но, думаю, что и их удастся переубедить».

«12.7.66. <…> Вчера вместе с Мишкой были у Слуцкого. Мы ему звонили полторы недели, а его не было, он был в Лондоне. Но вчера мы его всё-таки застали. Разговор в основном шёл о тебе. Суть его вот в чём: поднять широкий протест среди интеллигенции не удастся, помочь тебе в административном порядке – тоже. За Бр<одским> было то, что он не путался с Лубянкой, и его достаточно хорошо знали как поэта и переводчика. К 50-летию Сов. власти будет большая амнистия, под которую ты абсолютно подходишь (освобождаются все сроком до 5-ти лет включительно). Но и до этого времени можно многое сделать. Прежде всего надо снять с тебя обвинение в тунеядстве: для этого Слуцкий попытается пристроить в печать то, что ты сумеешь написать для печати. Это не стихи (это почти невозможно), а скорее всего или детские произведения (стихи или ещё лучше – проза), или статья (или даже книжка) о кино (я знаю, что когда-то ты этим увлекался), может быть, по истории (только для этого тебе потребуется всякая лит-ра, так что лучше всего детские стихи или проза). На крайний случай он может достать тебе