Гудибрас - Сэмюэл Батлер

Парламентарии, боятся

Оставить кресла, хоть прохладца

Меж нами ненависть давно.

Мы будем биться, решено!

Отчаянье пусть нам защитой

Пребудет. С ним стать кликой битой

Грозит не сразу. Лишь оно

Способно отделить зерно

От плевел. Прочие сдадутся

Иль перемрут. Судьба на блюдце

Шанс преподносит умереть

Нам с честью. Не бояться впредь

Должны мы ран иль яда. Спины

Прижмём друг к дружке мы, мужчины!

Нельзя сдаваться и судьбу

Носить как камень на горбу.

За это поведенье, братья,

Сподобимся мы благодати

И будем, словно Магомет,

Летать в гробу[448], иль даже, нет,

Парить в молитве, как Игнатий[449].

Из двух возможных вероятий

Я за второе. Лучше так,

Чем гроб шершавый, как наждак.

Писанье говорит: смиренье

Превыше жертвы. Кто от лени

Обрюзгли, все смиренны. Нам

Придётся за страну и храм

Протестантизма всем сражаться.

Уиттингтона[450] вспомним, братцы,

Кто в Новый Иерусалим

Наш Лондон превратил. Вот с ним,

Будь во главе он, чернь пошла бы

Куда угодно. Нынче ж бабы

Лишь голосят, а их мужьям

Обрыдл наш пуританский храм.

При Ка́лами[451] иначе было:

Речь его спящих всех будила,

За ним шли Оуэн и Най[452],

А нынче что? Один раздрай.

Когда бы пресвитерианцы

В парламентском не стали танце

Своих расшвыривать, то власть

Для индепендентов свелась

К нулю бы вся. Мир портит сильно

Святых. Когда б не говорильня,

То в них бы сохранился дух

Единства, а мы разом бух

В мирской бассейн с водой стоячей.

Не видит лишь один незрячий,

Что происходит: суховей

Подует скоро для церквей;

Народ наш разозлится, земли

Их как свои тогда приемля.

Как кожу зме́и, грех народ

Наш стряхивает и пойдёт

Грешить по-новой с тем же рвеньем,

Как ходит в храм по воскресеньям.

Их изменить как ждать (берусь

Я утверждать), что дикий гусь

Вдруг вылупится из ракушек

На островах Оркнейских[453]. Пушек

Все позабыли рёв. Слова

Теперь заместо их. Молва

Разносит дальше их по свету.

В них наши разницы, хоть вето

Накладывай на речи. Вот,

К примеру, папа. В Божий свод

Ключ только у него, тиара

Из трёх корон венчает старый

Пожухший лоб[454]. А Цербер трёх-

Голов и поднимает брёх

При входе в ад. Кто в результате

Святей? Святые наши, в рати

Служившие, отвергли их,

Но ведь до чёрта и других,

Кто тоже быть хотят святыми,

Забыв за всем, что ад-то – в Риме.

Они объелись требухой,

А от неё эффект плохой

На неокрепшие желудки:

Вплоть до трясучки, спазмы жутки.

Так люди мрут, навроде коз,

Когда тех косит сколиоз[455].

Блуднице вавилонской лепо

Сидеть на папском троне, скрепы

Духовные еретикам

Огнём внушая. Только нам

На это чхать во всей вселенной:

Раскольник наш, коль он военный,

Идёт в огонь, кладя на пап.

Хоть папа мировой сатрап,

Ему к нам ходу нет. Лишь в брани

Такой едины пуритане.

Наш индепендент потерял

Почти что боевой запал,

Вся прыть теперь уходит в драки

Насчёт доктрины. Забияки

Былые нынче трепачи,

Ну а вокруг одни сычи.

Как гвельфов раньше гибеллины[456]

Травили, так теперь их крины

Переселились к нам. Кто гвельф,

Кто гибеллин, – то знает эльф

Один, чертяка в преисподней.

Свобода совести Господней

Вновь под угрозой. Братства нет,

И церкви худ авторитет.

Ретивые особо в прессе

К началу нас зовут репрессий,

Как было в оны времена.

Святые скоро рамена

Свои поднимут и друг другу

Переломают кости. Туго

Завязан узел – лишь рубить

Его предполагает сныть,

То бишь народ, как раньше было

С вельможами. Теперь их сила

Падёт на нас. Вот-вот Ваал

С Дагоном нам клыков оскал

Покажут. Надо примириться,

Иначе самоистребиться

Придётся, или нас народ

Всех скопом в гневе перебьёт.

Мастиф, придержан за ошейник,

Быка не свалит. Оружейник,

Коль перестанет поставлять

Мушкеты черни, исполать

Заслужит; вилы ей с дрекольем

Останутся. Напрасно молим

Творца о мире мы. Святым

С петлёй на шее час самим

Задуматься о близком роке.

Вражда из них сосёт все соки;

Ни в небе, ни у пекла сил

Нет, чтобы совершить подсыл

Своих прислужников. Фанатик

Ещё страшнее, чем схизматик:

Он верит в догму, и ни страх

Пред Богом, ни секиры взмах

Над головой не остановят

Непримиримости. Готовит

Сюрпризы Провиденье. Враг

Наш общий[457] спит пока что, стяг

Он приспустил, и так хотя бы

Мы можем проскочить ухабы

На собственном пути. Пора

Объединяться, как вчера“».

Закончил Раф свою тираду,

И сэр, отпорщик славный аду,

Ответил, дух переведя:

«Встречаясь так, они вождя

Хотят найти себе. Я знаю

Обоих, как и всю их стаю;

Души и совести во всех

Не стало, но полно огрех,

Одна из них – расчёт на чудо,

Что к нам придёт невесть откуда».

Раф рёк: «А после встал другой

Оратор и сказал такой

Длиннющий монолог. Придраться

К нему легко, но вот он вкратце:

„Нас[458] индепенденты давно

Турнули, слиться нам в одно

Удастся вряд ли. Для страны мы

Побольше сделали, гонимы

Ужасно даже. Наших рук

Дела вы переняли вдруг

В свои, хоть раньше командиры

Все были наши. Эти дыры

Заткнули вы своими, нам

Оставив лишь священство, там

Себя мы проявили вяло,

Став шушерою Велиала[459],

По вашим же словам. Хоть вы

Всё сделали, чтоб нам в плотвы

Подобье превратиться, мы и

В таких условьях как святые

Вели себя. Мы ни за что

Не дрались с вами, вы зато

Хотели драки, уши режа

Нам – даже лиходеям реже,

Иль наши жгли дома, чтоб мы

Отходы ели из сумы

Каких-то жалких попрошаек.

Мы упаслись от ваших шаек

Лишь милостью Господней и

Не предали своей семьи

Церковной ни единым слогом

В молитвах наших или в строгом

Уставе нашем. Человек

Менялся внешний, но навек

Наш внутренний был тем же, что и

До пыток вашего разбоя.

Но индепенденты пошли

На ковенант навроде тли.

От вас в отличье, благодати

Такой, как даровое платье,

Мы не сулили никому.

Народ наш с вами впал во тьму.

Вы церковь нашу звать Риммоном[460]

Продолжили, и мы, чтоб в оном

Грехе не быть одним, зовём

Теперь так церковь вашу. В нём,

Грехе извета, мы погрязли

Вдвоём. Вот и единство. Разве

Других форм единенья нет?

Мы ведь один все чтим Завет,

Но вы нам не даёте мненья

Высказывать для управленья

Страной и отпускать грехи,