Последние дни Сталина - Джошуа Рубинштейн

это намерение ровно настолько, насколько оно искренне. Существует прямая связь между реакцией на подобное предложение и искренностью, с которой оно сделано. Одно невозможно без другого… потому что целью администрации всегда будет поиск мира любыми честными и достойными средствами, и мы предпримем любые шаги, которые обещают продвинуть нас в этом направлении»[363]. Но такое расплывчатое заявление не подразумевало изменения политического курса. Эйзенхауэр по-прежнему находился в нерешительности.

За кулисами политической сцены он становился все более нетерпеливым по отношению к своим советникам. Как писал Джеймс Рестон, «последнее время в высших кругах продолжают ломать голову над тем, каково значение смерти Сталина»[364]. Эйзенхауэр признавал, что высказывания Маленкова «решительно расходились с заявлениями его предшественника»[365]. Он говорил о желании проверить, «действительно ли Советы меняют свои подходы и не появилась ли, наконец, возможность нащупать некий способ сосуществования»[366]. Интуиция подсказывала президенту, что, после того как Сталина не стало, «новое руководство России, независимо от того, насколько крепка его связь со сталинской эпохой, не будет беспрекословно следовать курсом покойного»[367]. Однако его ближайшие советники сами разошлись во мнениях. В отличие от Эйзенхауэра, Фостер Даллес не придавал значения риторике Маленкова, считая ее простым жонглированием словами. «Мы оценили эти выступления, — заявил Фостер Даллес на пресс-конференции 20 марта, — но нельзя сказать, что они нас сильно успокоили»[368]. В итоге возобладала его точка зрения.

Пока администрация продолжала пребывать в нерешительности, Кремль сам перешел в «мирное наступление». Многие его составляющие — целый ряд жестов и существенных корректировок курса, идущих вразрез с политикой, которая ассоциировалась со Сталиным, — ошеломили западных государственных деятелей. По мнению The New York Times, это было «советское дипломатическое наступление, масштабное и стремительное… Дипломатические шаги в больших и малых вопросах [происходили] настолько быстро, что посольствам в Москве было трудно отследить их»[369].

Первая уступка была сделана в отношении Кореи. 19 марта Кремль дал знать китайской стороне о своем желании серьезных переговоров. К тому времени прошло уже двенадцать месяцев бесплодных обсуждений. Хотя США, Китай, а также обе Кореи — Северная и Южная — искали способ закончить конфликт, мешало сталинское упрямство и желание затянуть кровавое и зашедшее в тупик противостояние. В итоге Корейская война стоила жизни 35 тысячам американцев, миллионам корейцев с обеих сторон и сотням тысяч китайцев. Согласившись провести обмен больными и ранеными пленными и освободив задержанных и интернированных в Северной Корее граждан Великобритании и Франции — в том числе двух французских дипломатов, одного репортера и нескольких монахинь, а также ирландского священника, коммунистическая сторона демонстрировала гуманность, которую нельзя было игнорировать. Китайцы также предложили вернуть всех пленных, пожелавших репатриироваться, и перестали настаивать на принудительной репатриации. Согласившись возобновить мирные переговоры в Пханмунджоме, Кремль и его союзники изменили ход конфликта. Это открыло путь к заключению договора о прекращении огня — по сути, к военному перемирию — начиная с 27 июля, которое продолжает действовать по сей день[370].

В марте и апреле того же года произошли и другие перемены. Всего через несколько недель после смерти Сталина советская делегация в ООН продемонстрировала свою возросшую готовность к сотрудничеству. Она прекратила затягивать процедуру замены Трюгве Ли на посту генерального секретаря организации и согласилась с кандидатурой шведского дипломата Дага Хаммаршельда. Хаммаршельд был представителем нейтральной страны, но все понимали, что, по сути, это западный политик. Москва сняла свои возражения, дав зеленый свет процессу передачи полномочий.

В разделенной Германии Сталин умудрился создать препятствия для путешествий и торговли. С его смертью советские военнослужащие открыли контрольно-пропускные пункты на дорогах, ведущих в Западный Берлин, и перестали безосновательно задерживать тяжелые грузовики. В августе 1952 года Сталин закрыл шлюзы на Среднегерманском канале «для ремонта». Канал был основным судоходным путем между Западной и Восточной Германиями, связывая множество городов с другими странами через Балтийское море. Наследники Сталина в качестве очередного жеста доброй воли открыли и его. Кроме того, Кремль принял решение о выделении значительных средств в пользу восточногерманских церквей, чтобы они смогли восстановить разрушения военного времени. А советский караульный в берлинской тюрьме «Шпандау», где по решению четырех союзных держав содержались осужденные немецкие военные преступники Рудольф Гесс и Альберт Шпеер, получил указания приветствовать своего американского коллегу, снимая перчатку перед рукопожатием, — несущественный, но вместе с тем человечный отказ от практики сталинской эпохи. Что было гораздо важнее, советские официальные лица принесли извинения правительству Великобритании за недавнее столкновение самолетов над Восточной Германией, повлекшее человеческие жертвы, и после этого организовали дискуссию с участием представителей США, Франции и Великобритании по вопросу безопасности воздушного коридора.

Кремль также пытался произвести благоприятное впечатление на Уинстона Черчилля и британскую общественность. Когда в Лондоне проходили похороны королевы Марии, в Восточном Берлине по особому распоряжению из Москвы были приспущены флаги. Бабушка молодой королевы Елизаветы и супруга покойного короля Георга V умерла 24 марта. Три месяца спустя советский военный корабль принял участие в военно-морском параде в честь коронации новой королевы. Крейсер «Свердлов» стал первым кораблем советских ВМС, посетившим Великобританию со времени окончания войны. Члены команды смогли насладиться туристическими достопримечательностями Лондона, включая Виндзорский замок, Палату общин и могилу Карла Маркса. Той же весной советские власти освободили британского моряка по имени Джордж Эдвард Робинсон, который был задержан после пьяной драки в Архангельске. Его выпустили на свободу в рамках указа о широкой амнистии. Другим советским морякам выпало редкое счастье: группа из восемнадцати членов команды корабля, зашедшего в порт Руана, посетила Париж, где смешалась с толпой туристов, приехавших туда на Пасху. В Москве власти проинформировали американских и английских служащих, что их посольства, которым ранее было предписано покинуть занимаемые ими здания рядом с Красной площадью, теперь могут остаться. Англичане решили сохранить посольство на старом месте, а американцы, которым требовалось более просторное помещение, все же переехали.

Западные репортеры в Москве также обратили внимание на ряд неожиданных перемен. Кремль выдал визы группе из семи американских газетчиков и сотрудников радио, позволив им совершить долгое путешествие по Советскому Союзу, — это был жест, который, по выражению The New York Times, «вошел в историю»[371]. Группу возглавлял Джеймс Уик — известный консервативный журналист, давно стремившийся посетить СССР. Аккредитованные в стране иностранные корреспонденты удивлялись тому, насколько доброжелательно советские власти отнеслись к группе Уика: им было разрешено делать фотографии и брать интервью у обычных граждан, а власти почти не вмешивались. Томас Уитни из Ассошиэйтед Пресс увидел собственными глазами, «как обременительные ограничения… могут быть сняты для того,