В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

это было вызвано тем, что Понамарев иногда по несколько дней отсутствовал из дивизиона, и он не хотел, чтобы дело из-за этого тормозилось. Эту же практику, удобную для меня, я пытался сохранить и при Молоткове. Обыкновенно он знакомился со всеми входящими уже после моего ознакомления с ними. Все эти бумаги полны были распоряжений о разведке, порядке донесений и распоряжений по управлению гарнизонами. Я, помимо обязанностей командира дивизиона, был еще и начальником гарнизона станицы, и мне подчинены были все воинские и гражданские власти, находящиеся в ней.

Приказ по гарнизону обычно составлял я сам. В приказах этих я писал, что за порчу телефонных проводов, за нападение на чинов армии, за хранение оружия, уклонение от мобилизации, отказ от выполнения хлебных продразверсток я, в силу предоставленной мне власти, буду преследовать виновных по всей строгости революционных законов, имущество виновных буду конфисковать и семьи брать заложниками. Вообще, грозы пускал я немало, стараясь возможно больнее задеть самолюбие свободолюбивых казаков. Режим в гарнизоне я нарочно устанавливал такой, чтобы дать почувствовать тираничность власти. Струна должна была быть все время натянута. Молотков подписывал все это без возражений. Строгости мои должны были нравиться его коммунистическому сердцу. В этом состояла моя официальная работа. Екатеринодарский же «адрес» строчил под мою диктовку воззвания к казакам, где говорилось, что советская власть держится расстрелами и что казаки, несмотря на угрозы большевиков, будут продолжать рвать провода, подстреливать из-за кустов своих палачей, не давать хлеба Красной армии и вместо службы в рядах Красной армии уходить в казачьи повстанческие отряды, чтобы освободить Родину-Кубань от неказачьей власти пришельцев.

К счастью, мне ни разу не пришлось карать за нарушение моих обязательных постановлений. Кончалось обыкновенно все так, что виновные не обнаруживались. Молотков в таких случаях настаивал на коллективной ответственности станицы, но круговая порука мной категорически отрицалась. Для вида вызову иногда стариков станицы, накричу на них, напугаю расстрелом и отпущу. Это-то уж приходилось делать. Перед Молотковым я все же должен был соблюдать некоторый декорум свирепости.

– Нельзя, Николай Иванович, за все по высшей мере дуть… Этак мы всех восстановим против себя. И так страху нагнали. В другой раз побоятся рвать провода.

– Да нельзя же и попустительством заниматься. Мы только пугаем, а примера строгости не показываем, – говорил Молотков.

XXXIII. Война с Молотковым

Так в маленьких препирательствах я сотрудничал с Молотковым. Впрочем, однажды я проявил всю полноту власти: ночью в станице вдруг раздалась стрельба… Поднялась тревога… Оказалось, что это гуляют местные комсомольцы… Я приказал их арестовать и предать суду за тайное хранение оружия…

Молотков отказался подписать приказ о предании комсомольцев суду. Но уж тут я настоял.

– Нельзя, Николай Иванович, попустительством заниматься. Мы все только пугаем, пора и пример строгости показать, – настаивал я словами самого Молоткова.

Но это, видимо, обозлило Молоткова.

Через несколько дней у меня с ним произошла серьезная стычка. Я немного переборщил.

Дело было, впрочем, так:

Молотков показал мне на соответствующий пункт комиссарской инструкции, гласящей о порядке вскрытия секретных пакетов, и сказал, что надо будет впредь следовать этой инструкции. Он боялся, как бы на этой почве не получилось для него каких-либо неприятностей.

Я ощетинился.

– Это что – недоверие ко мне как командиру?..

– Я о недоверии вам ничего не сказал, инструкция этого требует.

– Это ли она требует? В инструкции вашей говорится о секретных бумагах, адресованных на имя части… Если же на конверте значится «командиру части», то почему я не имею права вскрыть пакет, хотя и секретный, но адресованный все же непосредственно и лично мне?

Это было произвольным толкованием, я это знал, но буквальный смысл инструкции позволял делать такое толкование.

– Я вас все же прошу пользоваться моими указаниями по этому вопросу.

– Хорошо, вы мой комиссар, у вас есть право делать мне указания. Я подчиняюсь им. Но я сегодня же подаю рапорт об уходе из дивизиона. Я не могу работать, когда мне не доверяют.

Я несколько зарвался, но отступать уже нужно было с достоинством, благо Молотков поторопился обставить это отступление всеми конвенансами. Он стал вдруг рассыпаться в заявлениях, говоря, что он не предполагал, что я так пойму его просьбу и такой именно смысл вложу в его желание придерживаться инструкции.

Пришлось и мне попятиться.

– Если это не знак недоверия ко мне, я никогда не стану возражать против законных требований инструкции.

Инцидент был улажен. Молотков не хотел доводить дело до инспекции, где, он был уверен, я получу поддержку.

Но это было только внешним примирением. Молотков терпеть не мог меня за мою самостоятельность. В тайниках души он очень хотел бы свалить меня.

Стычки у нас становились все чаще и чаще. Каждый из нас без труда находил поводы для взаимного неудовольствия. Да и так – и Молоткову, и мне – легко было влезть в сферу компетенции друг друга.

Получили мы как-то приказ о том, что время от времени начальники гарнизонов совместно с их комиссарами должны производить обыски и облавы с целью поимки дезертиров, уклоняющихся от мобилизации, и отобрания оружия от населения. Я на бумаге сделал пометку: «Принять к сведению. К делу». Молотков также подписался под резолюцией, но, подписавшись, Молотков решил действовать на свой страх и риск, а чтобы в своих действиях не быть одиноким, он притянул на помощь районного комиссара – товарища Орла. Это был пренеприятнейший человек. Беды станицам он причинил немало, выискивая всюду контрреволюцию. Совместно с товарищем Орлом Молотков и произвел обыск в станице. Несколько казаков было арестовано за хранение оружия. Отбирались даже фамильные кинжалы, было отобрано несколько пар погон, хранившихся у казаков.

Узнав о ночном обыске в станице, я попросил у Молоткова объяснений.

– В моих секретных инструкциях есть указания, что я могу под свою ответственность производить обыски и облавы.

– Без ведома начальника гарнизона? Как же я могу отвечать за гарнизон, когда за моей спиной кто-то еще секретно распоряжается?!

– Ваше неудовольствие вы можете направить товарищу Орлу… Он старший комиссар района… Ему здесь все подчинены…

– Я ему не подчинен…

– Но он может подчинить вас в порядке чрезвычайной обстановки…

Молотков объявил мне войну. От него нужно было так или иначе отделаться, ибо ничего доброго война эта мне не предвещала.

– Этот вопрос, Николай Иванович, нам с вами, я вижу, полюбовно не разрешить. Обратимся по начальству…

– Обращайтесь вы, если вам мои действия кажутся неправильными.

– Но это будет уже жалоба на вас… А я хотел бы не жаловаться, а только получить разъяснения.

– Вот и обращайтесь за разъяснениями…