Владимир Татлин - Анатолий Анатольевич Стригалёв

В целом же представляется небезынтересным, что на увиденной Татлиным в детстве выставке в числе «изящных изделий» наряду с картинами показывались и стул, и печь, и одежда, и посуда – т. е. все типы утилитарных предметов, над которыми позднее доводилось работать художнику Татлину.

Алексей Сотников под руководство. Владимира Татлина. Комплект детских поильников. 1931. Московский музей дизайна. Керамика, металл, плетение.

Еще одно событие в культурной жизни Харькова также должно было обратить внимание подростка Татлина: там дважды, в 1898 и 1900 годах, издавалась иллюстрированная книга доктора медицины К.Я. Данилевского «Управляемый летательный снаряд» [430]. Автор разработал к тому времени две модели индивидуального летательного аппарата, использующего попутные воздушные потоки и мускульную силу пилота («под ногами аэронавта находится обыкновенный велосипедный привод… на педали которого он действует») и построенного из таких материалов, как бамбук, шелк, готовые детали велосипеда и т. д.

Дело происходило буквально на фоне изобретения и затем усовершенствования «современного» аэроплана, что приобрело тогда в мире форму соревнования и отбора из множества предлагавшихся летательных аппаратов, в пору ширившегося массового увлечения авиацией. Можно предположить, принимая во внимание узость круга харьковской научно-технической элиты (к которой принадлежала семья Татлиных) на рубеже ХХ века, что юноша Татлин мог быть знаком с К.Я. Данилевским и даже видеть испытания его моделей [431].

Данилевский выдвигал собственную концепцию развития авиации и подобрал впечатляющие цитаты авторитетов: Д.И. Менделеева, Н.Е. Жуковского, К. Фламмариона и других. Его общая идея и многие отдельные тезисы буквально приложимы к позднейшему «Летатлину» и, скорее всего, запали в душу Татлину впервые именно при чтении этой книги. Данилевский писал, в частности:

«Будущий человек не остановится на этом тяжелом неуклюжем летательном снаряде: он выбросит двигатель, выбросит аэроплан, опять уподобится мифическому Дедалу, вновь наденет легкие крылья и начнет летать опять с помощью своих слабых мускулов, но предварительно уменьшив свой удельный вес»; «Если современный человек не понимает летания иначе как против ветра, то будущий человек не будет понимать летания иначе как в форме пользования попутным ветром» [432].

(«Поставим на ветер», – любил говорить много лет спустя В. Татлин во время работы над «Летатлином».)

Данилевский утверждал право каждого на попытки лично участвовать в изобретении «летательного снаряда»:

Книга природы раскрыта для всех, и право читать ее не составляет исключительной привилегии присяжных специалистов; а потому я, хотя и не присяжный специалист, считаю себя вправе <…> продолжать совершенствовать свой снаряд [433].

Замысел построить летательный снаряд собственной конструкции сложится уже у взрослого Татлина, но, по-видимому, очень рано – не менее чем лет за двадцать до завершения «Летатлина» в 1932 году. Так, в знаменитой статье В. Хлебникова «Образчик словоновшеств в языке» (в сборнике «Пощечина общественному вкусу», вышедшем в самом конце 1912 года), предлагающей множество русских словообразований на тему воздухоплавания, упоминаются три авиатора: два знаменитых («Блерио перелетел на своих летелях Ламанш» и «известный за границей летало Гюйо»), а имя третьего зашифровано через усечение: «Тат. взлетел на своем леточе» [434].

Видимо, всегда очень скрытный Татлин, близко сдружившийся к 1912 году с Хлебниковым, доверял ему свои сокровенные замыслы и нашел взаимопонимание с поэтом. Пассаж о «взлетевшем Тат.[лине]» помещен в завершающей статье Хлебникова, где речь идет о безмоторной, «парящей» авиации, между фразами «Леточ (светоч) – воздухоплавательный прибор» и «Парило – снаряд для парения в воздухе (планер)»; по соседству говорится: «Мах – расстояние, пробегаемое прибором в один толчок крылий. Крыломах – летящий с.[наряд]» [435]. Очевидно, что подразумевается снаряд безмоторный и с машущими крыльями.

Одновременно Хлебников как бы задавал Татлину задачу – выбрать (или предложить от себя) словообозначение для задуманной конструкции. Татлин, как известно, с ней справился очень удачно: «Летатлин» – лучшее из предложенных им «словоновшеств».

На зарождение мечты о личном участии в самолетостроении повлияли, конечно, и контакты с Василием Каменским – поэтом, художником-дилетантом, но дипломированным авиатором, летавшим на этажеркоподобном легком «блерио», который он после аварии перестраивал в аэросани [436].

Пока же Татлин посещал Харьковское реальное училище. Отец, человек сурового характера, способствовал зарождению у сына интереса к технике, но не считался с его собственными желаниями и увлечениями. Не находя общего языка с отцом (а не после его смерти, как иногда утверждал художник), Татлин убежал из дома. Видимо, это произошло в 1899 году. К тому времени было окончено три курса училища [437].

Позднее обстоятельства побега он излагал более драматично:

Когда я был в 5 классе, мой отец умер, и я с мачехой оставаться не хотел и ночью удрал из дому. <…> Из Харькова я направился в Одессу. Мне шел 14 год, и я поступил на парусное судно юнгой, с которым ушел в первое плавание в Турцию <…> и Болгарию <…>, что я не раз, учась, повторял (Ж, V).

Попав затем в Москву, он пытается подрабатывать, например, в декорационной мастерской Солодовниковского оперного театра и у иконописцев. Самостоятельная московская жизнь юноши Татлина была совершенно не устроена и очень тяжела материально. Видимо, к этому периоду надо отнести эпизод, пересказанный позднее со слов Татлина художницей C.И. Дымшиц-Толстой:

Владимир Татлин. Цветы. 1912. Холст, масло. 71,5×71,5 см

…Татлин рассказал нам следующую историю своей жизни. Он был родом из Харькова, сын инженера. Рано умерла мать. Вскоре отец женился на молодой, красивой, но злой и эгоистичной женщине, с которой Татлин не поладил. Кончилось тем, что отец шестнадцатилетнего Татлина выгнал из дома. Очутившись без денег, жилья и одежды, Татлин нанялся матросом [438].

А далее следует как бы прямая речь Татлина:

Ну а теперь расскажу другое – когда я поступил в Московскую школу живописи, денег и заработка у меня не было. Я жил в трущобах, в своей темной комнатушке. Рядом жил студент. Однажды у него собрались гости. Слышу за стеной – «Ура» – принесли котел с горячей картошкой, а я второй день ничего не ел. От слабости лежу и слушаю веселые вскрики восторга от горячей картошки, и тут во мне зародилась отчаянная мысль: войду и возьму из котла горячей картошки. Решил и сделал. В комнате у соседа воцарилось молчание. Я схватил обеими руками горячей картошки из котла и молча вышел из комнаты. Смеха за стеной больше не было. Все вскоре разошлись». Обращаясь к нам, Татлин говорит: «А вы говорите, что