Янтарная плоть - Мари Пяткина

— Гнилая вода только у-у берега, не бойся, — шепнул малыш, — и гу-усень почти не страшная.

Он посмотрел на прекрасную форель, превращенную в скопище гниющего белка, и горестно вздохнул, вечно голодный.

— Скоро прилетят птицы, принесу-ут икру на лапах, заведётся рыба и у-улитки. Потом свалится с водопада ящерица, отложит яйца, постепенно всё станет как раньше. А что редким было — то в садках забрали, мы всегда так делаем…

Он рыбкой нырнул с мостика рейнджеров, Каа сделала глубокий вдох и последовала за ним, прыгнув в чуть тепловатую, вонючую воду. Очень быстро, едва гниль осталась позади, она обнаружила, что с трудом поспевает за ловким, очевидно, приспособленным к жизни в воде Крошиком. Сама она трижды всплывала вдохнуть воздуха, но беспомощный на берегу малыш — ни разу, словно открылись жабры, хотя, наоборот, его носик закрылся крохотными перепонками.

Они плыли в толще воды, не встречая и малька, только пожухлые, словно вареные водоросли шевелились от подводного течения. Рана, хоть и зажила сверху, всё ещё болела внутри, от слабо сросшихся мышц, и Каа старалась не делать резких движений. Наконец они достигли пустого подводного плато, словно вскопанного огромным подводным трактором. Каа сразу поняла: именно здесь ушло под землю поселение аборигенов, и поразилась его размерам, и тому, насколько апокалиптически торчали вверх остаточные корни цефалотов, словно руины после бомбежки. Ил уже осел, вода стала прозрачной — успела очиститься, и Каа осматривалась на последнем вдохе.

Что-то круглое торчало на самом краю плато: там рос довольно большой, хоть и покорёженный, криво сросшийся цефалот, очевидно, протекающий, испускающий струйку пузырьков. Они подплыли ближе и малыш, приглашающе махнув перепончатой лапкой — вэлкам, — ловко пролез между лепестками. Каа протиснулась вслед за ним и провалилась в нутро моллюска, вслед за нею плеснулась вода, и створки снова слиплись. Здесь был воздух, и она, наконец, смогла отдышаться.

На секунду ей показалось, что она в стародавние времена пришла к Крошику красть живую воду, хотя росло гораздо меньше сберегательных пузырей. Всего лишь два: основной и побочный, рядом. Цефалот давал течь, на дне плескалась вода, но воздуха продуцировал достаточно, чистого, полного кислорода, как в лесу. А когда малыш испражнился в сосало — ещё и огоньки по стенам побежали.

— Мокровато, но пока присаживайся, — по-хозяйски сказал он. — Надо осмотреться.

Каа не стала садиться, а по привычке слилась с мясистой розовой стеной моллюска, по которой лениво ползала губка. Она во все глаза смотрела на огромный пузырь в боку цефалота, в котором крепко спал серебряный зверь с телом вурдалака и длинной мордой ветерка. Такую лапу она и грызла, о-о-о, ей не забыть вкус его мяса, зловонного и жёсткого как резина. Такая же шерсть, как покрывала большое спящее тело, сейчас шевелилась на её собственной щеке, только зверь был иным. Сразу стало ясно — он совершенное зло, а не карикатурный монстр. Такой стаю уложил бы до последнего мозгоеда. Но что в его пузыре, живая вода? Она сможет сюда ходить со шприцом? Ей не надо ждать, пока уснёт Крошик?

Тем временем малыш ткнулся мордой в усики цефалота, словно задремал ненадолго, и сразу проснулся и загудел, хохоча от радости.

— Вот у-умный пломбирный Николай! — сказал он. — Мамкин химик. Он приду-умал как всякое ну-ужное делать, совсем как шаман. А что ещё приду-умал?

Крошик на четвереньках проковылял к небольшому пузырю, очевидно пустому, и ткнул в него когтем. Оттуда вывалился свитый в трубочку лист водоросли, покрытый чёрной плесенью. Нет, испещренный знаками! Каа присела на корточки и с любопытством взглянула — лист был исписан, вроде как, буквами.

Крошик с недоумением посмотрел на него, перевернул вверх ногами и снова посмотрел, затем понюхал и даже попробовал на зуб.

— Ну и что он написал? — спросил, протягивая странное письмо.

Каа повертела хрупкий лист в руках, силясь что-нибудь понять, но не смогла разобрать ни слова.

— Возможно, писали на неизвестном языке аборигенов…

— Это на медицинском! — с негодованием сказал Крошик. — Врачебный почерк. А у-у нас ни одного аптекаря для перевода нет. Дай сюда.

Он выхватил водоросль, скомкал, затолкал себе в рот, и принялся сосредоточенно жевать, зажмурившись и морща нос.

— Фернила каракафифы, — прошамкал, — горфит…

Он с видимым отвращением проглотил волокнистый комок и застыл с закрытыми глазами, ожидая невесть чего, и Каа ждала вместе с ним, поглядывая на огромную биокапсулу с телом виноватого во всём врага и… Родственника. Такого же урода, как сама.

— Это пиздец, дорогое письмо, — сказал Крошик вскоре высоким, резким голосом.

Кажется, прочесть можно было и таким образом, Каа никогда не догадалась бы сама, да и не поймала бы электромагнитных импульсов. А он поймал.

* * *

Намедни шаманке Сью пришли мозговые послания от прионов. Да что шаманке! Все слышали, хотя тровант не трубил, но шептал довольно громко, мол, грядет опасность, надо прятаться. Что за опасность — никто не понял, но все активизировались. В кувшинку совета стали стаскивать самое ценное барахло, растения, рыб да улиток на развод, превращая его в подобие Первоприюта. Больше никто не собирал водоросль, все только и делали, что испражнялись в общественный цефалот. Принудили меня участвовать и отдать детку хищной губки. Забили его шишками, кои сберегательные капсулы, и всё равно не всё влезло. Ну, тогда старейшины и говорят — освободи ёмкость, забери отсюда своего товарища. В смысле, Макса. А куда мне его забрать, скажите на милость? Да хоть к себе домой. Как говаривал Элвис Пресли: твой ребёночек — тебе и баюкать.

Ну уж нет, дорогое письмо! Бобик, конечно, знатно разожрался да разросся в последние годы, даже выбросил второй этаж, если можно так выразиться, но спать в катаклизме вместе с Паркинсоном я не собирался. Вот вы себе хотели бы такой подарочек, а? Положим, своему семейству я присню что угодно, но ему⁈ Затем, не факт, что Бобик не засбоит, вырабатывая дофамин, когда закончится сахарный тростник, и Макс не восстанет как вампир из гроба, не начнет нас, спящих, жрать. Он же придурок.

Первым делом я отправился к старухе Сью. Как принято, ссыкнул в сосало её цефалота, затем сел на ложе и стал наблюдать, как она суетится, прихрамывая, пересматривает сберегательные капсулы.

— Давай Паркинсона у тебя расположим? — предложил я шаманке, но та лишь рассмеялась: у-у-у.

— А я с вами не пойду, — сказала она.