Мы рождены для вдохновенья… Поэзия золотого века - Федор Николаевич Глинка

     С потухшим небом угасает.

Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;

Простершись на траве под ивой наклоненной,

Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,

     Поток, кустами осененной.

Как слит с прохладою растений фимиам!

Как сладко в тишине у брега струй плесканье!

Как тихо веянье зефира по водам

     И гибкой ивы трепетанье!

Чуть слышно над рекой колышется тростник;

Глас петела вдали уснувши будит селы;

В траве коростеля я слышу дикий крик,

     В лесу стенанье Филомелы…

Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?

Восточных облаков хребты воспламенились;

Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;

     В реке дубравы отразились.

Луны ущербный блик встает из-за холмов…

О тихое небес задумчивых светило,

Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!

     Как бледно брег ты озлатило!

Сижу задумавшись; в душе моей мечты;

К протекшим временам лечу воспоминаньем…

О дней моих весна, как быстро скрылась ты,

     С твоим блаженством и страданьем!

Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?

Ужели никогда не зреть соединенья?

Ужель иссякнули всех радостей струи?

     О вы, погибши наслажденья!

О братья! о друзья! где наш священный круг?

Где песни пламенны и Музам и свободе?

Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?

     Где клятвы, данные Природе,

Хранить с огнем нетленность братских уз?

И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,

Лишенный спутников, влача сомнений груз,

     Разочарованный душою,

Тащиться осужден до бездны гробовой?..

Один – минутный цвет – почил, и непробудно,

И гроб безвременный любовь кропит слезой.

     Другой… о небо правосудно!..

А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть?

Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,

Иль суетная честь приятным в свете слыть

     Загладят в сердце вспоминанье

О радостях души, о счастье юных дней,

И дружбе, и любви, и Музам посвященных?

Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,

     Но в сердце любит незабвенных…

Мне Рок судил: брести неведомой стезей,

Быть другом мирных сел, любить красы Природы,

Дышать под сумраком дубравной тишиной

     И, взор склонив на пенны воды,

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.

О песни, чистый плод невинности сердечной!

Блажен, кому дано цевницей оживлять

     Часы сей жизни скоротечной!

Кто, в тихий утра час, когда туманный дым

Ложится по полям и холмы облачает,

И солнце, восходя, по рощам голубым

     Спокойно блеск свой разливает,

Спешит, восторженный, оставя сельский кров,

В дубраве упредить пернатых пробужденье,

И, лиру соглася с свирелью пастухов,

     Поет светила возрожденье!

Так, петь есть мой удел… но долго ль?.. Как узнать?..

Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой

Придет сюда Альпин в час вечера мечтать

     Над тихой юноши могилой!

Май – июль 1806

Теон и эсхин

Эсхин возвращался к Пенатам своим,

  К брегам благовонным Алфея.

Он долго по свету за счастьем бродил —

  Но счастье, как тень, убегало.

И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот —

  Лишь сердце они изнурили;

Цвет жизни был сорван; увяла душа;

  В ней скука сменила надежду.

Уж взорам его тихоструйный Алфей

  В цветущих брегах открывался;

Пред ним оживились минувшие дни,

  Давно улетевшая младость…

Все те ж берега и холмы,

  И то же прекрасное небо;

Но где ж озарявшая некогда их

  Волшебным сияньем Надежда?

Жилища Теонова ищет Эсхин.

  Теон, при домашних Пенатах,

В желаниях скромный, без пышных надежд,

  Остался на бреге Алфея.

Близ места, где в море втекает Алфей

  Под сенью олив и платанов,

Смиренную хижину видит Эсхин —

  То было жилище Теона.

С безоблачных солнце сходило небес,

  И тихое море горело;

На хижину сыпался розовый блеск,

  И мирты окрестны алели.

Из белого мрамора гроб невдали,

  Обсаженный миртами, зрелся;

Душистые розы и гибкий ясмин

  Ветвями над ним соплетались.

На праге сидел в размышленьях Теон,

  Смотря на багряное море —

Вдруг видит Эсхина и вмиг узнает

  Сопутника юныя жизни.

«Да благостно взглянет хранитель-Зевес

  На мирный возврат твой к Пенатам!»

С блистающим взором Теон

  Сказал, обнимая Эсхина.

И взгляд на него любопытный вперил —

  Лицо его скорбно и мрачно.

На друга внимательно смотрит Эсхин —

  Взор друга прискорбен, но ясен.

«Когда я с тобой разлучался, Теон,

  Надежда сулила мне счастье;

Но опыт мне в жизни иное явил:

  Надежда лукавый предатель.

Скажи, о Теон, твой задумчивый взгляд

  Не ту же ль судьбу возвещает?

Ужель и тебя посетила печаль

  При мирных домашних Пенатах?»

Теон указал, воздыхая на гроб…

  «Эсхин, вот безмолвный свидетель,

Что боги послали нам жизни —

  Но с нею печаль неразлучна.

О! нет, не ропщу на Зевесов закон:

  И жизнь и вселенна прекрасны.

Не в радостях быстрых, не в ложных мечтах

  Я видел земное блаженство.

Что может разрушить в минуту судьба,

  Эсхин, то на свете не наше;

Но сердца нетленные блага: любовь

  И сладость возвышенных мыслей.

Вот счастье; о друг мой, оно не мечта.

  Эсхин, я любил и был счастлив;

Любовью моя осветилась душа,

  И жизнь в красоте мне предстала.

При блеске возвышенных мыслей я зрел

  Яснее