Сахалин - Влас Михайлович Дорошевич

 Он боится нападения чертей, которые хотят соблазнить его на нехорошее поведение. Он воздержанник и "соблюдает себя" для семьи, а по ночам ему снятся женщины, которые являются его прельщать. Их посылают черти.

 - Тут много чертей! - выкрикивает он своим тоненьким, пронзительным голоском и лезет под кровать посмотреть: нет ли их там.

 - Есть! Есть! Вот они!

 Начинается припадок.

 Берегите ваши карманы. Рядом все время трется Демидов, клептоман, один из несчастнейших людей на каторге.

 Его били смертным боем товарищи, и секло начальство, а он все продолжал оставаться "неисправимым". Ему еще недавно дали 52 лозы, как вдруг, к общему изумлению, доктор Кириллов взял этого "неисправимого негодяя" в лазарет.

 - Ах, вон оно что! - ахнули все. - Он сумасшедший! А мы-то его исправляли.

 А вот жертва наших больниц, жертва их страсти к "поспешной выписке".

 Это - бродяга Немой.

 - Семен Михайлович! Как поживаешь? - спрашивает доктор.

 "Семен Михайлович" улыбается бессмысленной улыбкой и смотрит куда-то в угол.

 - Да он что? Действительно, немой?

 - Нет, он страдает одной из форм афазии, он не может говорить, не в состоянии отвечать на вопросы.

 И он только улыбается своей бессмысленной, беспомощной, жалкой, страдальческой улыбкой.

 В одну из минут просветления, когда к нему ненадолго вернулась способность речи, - он рассказал доктору свою историю.

 Он не бродяга. Он крестьянин Новгородской губернии, Семен Михайлов Глухаренков. У него на родине есть семья. Жил он в Петербурге на заработках, заболел тифозной горячкой, лежал в больнице. Из больницы его выписали слишком рано, чересчур слабым. Денег не было ни гроша, паспорт был отослан на родину "менять", приходилось идти пешком. Едва выйдя за заставу, он "потерял сознание", а затем с ним "это и случилось". Его держали в полиции, судили, - на все вопросы он молчал. И пошел на полтора года в каторгу, а затем на поселение на Сахалине, как "бродяга Немой".

 Вот та маленькая повесть, которую успел рассказать Семен Глухаренков доктору в минуту просветления, - и снова на его лице заиграла тихая, скорбная улыбка.

 Над всем этим, - над трагическим молчанием "бродяги Немого", над тихими стонами, вырывающимися из глубины души, над тяжкими вздохами, перебранкой больных, над рассказами "жигана" об игре, над звуками удушливого кашля чахоточных, - звуками, в которых вы слышите, как у людей на куски разрываются легкие, над бредом и идиотским смехом помешанных, - над всем этим царит вечный, непрестанный крик сумасшедшего старого солдата.

 В Корсаковском лазарете нет места, где бы до вас не доходил этот ужасный, все нервы выматывающий крик.

 Он отравляет последние минуты умирающих в маленькой отдельной каморке.

 Зайдем туда.

 На постели лежит человек... тень, призрак человека... Не бледное, а белое, словно молоком вымазанное лицо.

 Дыхание с хрипом и свистом вырывается из груди.

 Он задыхается.

 Доктор, дававший мне объяснения по поводу каждого больного, тут сказал только:

 - Сами видите!

 - Доктор... доктор... - еле переводя дух, говорит больной, и в самом тоне его просьбы звучит что-то детское, беспомощное, жалкое, хватающее за душу, - доктор... выпиши ты, ради Господа Бога, мяты... С мяты я поправлюсь.

 - Хорошо, хорошо, голубчик! Выпишу тебе мяты, - успокаивает его доктор.

 - То-то!.. С мяты... я... живо...

 К вечеру он умер.

 Из каморки умирающего мы проходим узеньким коридорчиком к сумасшедшему солдату.

 В коридорчике при нашем проходе звенят кандалы.

 Со скамьи встают двое кандальных.

 - Что такое? Больные?

 - Никак нет. Для освидетельствования на предмет телесного наказания! - рапортует надзиратель.

 В маленькой "изоляционной" комнатке доживают свой век двое.

 Старый каторжник из солдат, который на вопрос, сколько он в своей жизни получил плетей и розг, отвечает:

 - Семьдесят два миллиона, ваше сиятельство!

 Он воображает себя то фельдфебелем, то фельдмаршалом, и вся его жизнь отражается в его мрачном помешательстве.

 Он только и делает, что приговаривает людей к смерти или к плетям.

 - Вот этот, - кричит он, указывая на служителя и вытаскивая изодранную "сумасшедшую рубаху", - связать меня хотел! Повесить его в двадцать четыре часа! А этому смерть отменяется, - шестьдесят тысяч плетей без помощи врача! Живо!

 На другой кровати, скорчившись, спит единственное существо, которое не приговаривает ни к смерти ни к плетям, старый, свирепый солдат, - зовут его "Чушка".

 Слепой, слабоумный старик.

 - Чушка, вставай! - кричит солдат и выщипывает у "Чушки" несколько волосков из бровей.

 "Чушка" взвизгивает, просыпается и открывает свои ничего не видящие глаза.

 - Чушка, жрать хочешь?

 Но Чушка не отвечает.

 Услыхав голос доктора, он что-то соображает.

 - Доктор, а доктор!

 - Что тебе?

 - Сделай мне новые глаза.

 - Хорошо, сделаю!

 - Сделаешь? Ну, ладно.

 И Чушка снова засыпает сном слабоумного старика.

 - Не хочешь жрать, Чушка? Это она при надзирателе не хочет! Повесить надзирателя сию минуту! Станови виселицу! Палача! Плетей! - вопит старый солдат.

__________

 Перейдем в женское отделение.

 Тут несколько чище.

 - Все-таки женщины! - объясняет акушерка.

 Родильницы лежат с двумя идиотками, которые улыбаясь говорят о женихах.

 Обычный женский бред на Сахалине.

 К доктору подходит душевнобольная молоденькая бабенка, Ненила, прифранченная, нарядно одетая.

 - Доктор, скоро меня выпишешь-то?

 - Тебе зачем?

 - Боюсь, как бы надзиратель-то другую не взял.

 - А ты что прифрантилась?

 - Да к нему идти было собралась!

 Ненила смеется.

 - Никакого у нее надзирателя нет. Бред! - потихоньку объясняет мне доктор. - Ты вот лучше, Ненилушка, расскажи барину, за что сюда попала! Ему хочется знать.

 Лицо Ненилы сразу становится грустным.

 - Впутали меня, ох, впутали! Все он впутал, изверг, чтоб вместе шла! Впутал, а потом, где он, ищи его! И должна я одна быть...

 Ненила начинает плакать.

 - Да ты не плачь. Расскажи, как было?

 - Как было-то, обыкновенно было! Купец-то сидел, вот так-то. Пьяный купец-то. Борода-то на столе! - Ненила смеется. - Я-то около купца, все ему подливаю: "Пей, мол, такой-сякой, немазанный!" А он-то сзади подкрадается... Подкрался к купцу, - пьяный, препьяный купец! Я его за руки поймала, держу. А он его за бороду хвать, - назад оттянул, - да по горлу как чирк! Ай!

 Ненила вскрикивает. Быть может, в эту-то страшную минуту и "потеряла равновесие"