Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

С чувством досады и раздражения, которое бывает у человека, уличенного в неправоте, я понял, что мне нужно выглянуть из кибитки и посмотреть на восток, чтобы увидеть, что то, что я принял за отдаленный холмик, было тем белым облачком, которое, по словам ямщика, предвещало буран.

«Да, он прав, — подумал я. — Это облачко действительно предвещает буран». — И мне вдруг стало легко и хорошо, так же как становится легко и хорошо людям, которые, поборов в себе нехорошее чувство гордости и чванства, мужественно сознаются в своих ошибках, которые они готовы были отстаивать из чувства гордости и ложного самолюбия.

Но молодой Фадеев в своей приверженности к психологизму и сложным синтаксическим конструкциям в духе прозы Л.Н. Толстого был тогда далеко не одинок.

В статье, которую я уже не раз здесь цитировал (она называлась «О себе, о критиках и о своей работе»), М. Зощенко, между прочим, отметил:

Вот в литературе существует так называемый «социальный заказ». Предполагаю, что этот заказ в настоящее время сделан неверно.

Есть мнение, что сейчас заказан красный Лев Толстой.

Видимо, заказ этот сделан каким-нибудь неосторожным издательством. Ибо вся жизнь, общественность и все окружение, в котором живет сейчас писатель, — заказывает конечно же не красного Льва Толстого.

Вряд ли, говоря о «красном Льве Толстом», Зощенко метил в Фадеева. Писателей, мнивших себя «красными Толстыми», тогда было много.

Вот, к примеру, начало одной пародии весьма популярного в 20-е годы сатирика и пародиста Арго:

«Шестьдесят верст по Ярославской дороге, станция Антоновка, деревня Малая Толстовка (разрядка моя. — Б.С.), у крестьянина Кулаченкова, в отдаленной местности, за пустырем, во дворе злые собаки» — таково летнее местожительство прозаика и поэта Сергея Малашкина…

Сергей Малашкин, в широкой блузе особого покроя, босой, засунув большие пальцы каждой руки за пояс, стоял посередине комнаты и думал, что он похож на Льва Толстого.

Как видим, жало художественной сатиры пародиста направлено в ту же цель, в какую метили Архангельский и Зощенко.

Дело, однако, тут было не только в тяге прозаиков 20-х годов к так называемому психологизму. Гораздо более мощной, более влиятельной стала тогда совсем другая «антипушкинская» тенденция.

4

…Все было попятно, за исключением совершенно непонятного слова»гомоза»… Гомоза? Что такое гомоза?.. Все это чепуха, уверяю вас!..

Эту недоумевающую и раздраженную реплику в «Театральном романе» Булгакова произносит герой в ту пору своей жизни, когда он только начал приобщаться к профессиональным литературным занятиям. С почтительным ужасом рассматривает он название книги знаменитого писателя Егора Агапенова. Книга называется «Тетю-шапская гомоза».

В облике булгаковского Егора Агапенова легко угадывается Борис Пильняк. Но «гомоза» — это не только про Пильняка. Это — про многих.

Андрей Платонов в своей короткой блистательной статье об Александре Архангельском вспоминает, как он задал однажды знаменитому пародисту вопрос: почему тот не напишет сочинения на тему, которая не была бы им выведена из произведения другого автора?

Архангельский ответил:

— Не хочу. Я не могу написать двух слов — «Наступило утро», или «Она загадочно улыбнулась», или так: «Елизавета, опершись двумя пальцами правой нежной руки, на одном из которых было надето обручальное кольцо червонного золота, и чуть касаясь тыльной стороной левой руки своего бедра, крутого и доброго от долголетней цветущей женственности, изредка моргая веками для смачивания горькой влагой своих синих (или голубых, или серых, или задумчиво-грустных) глаз, и в то же время слегка размышляя мыслями в голове под каштановыми волосами, только что утром вымытыми ромашкой для укрепления корней, размышляя относительно счастливого будущего Петра и блестящей карьеры Евгения, из которых первый был ее братом, архитектором, а второй мужем, инженером и крупнейшим облицовочником страны, в окно глядела, а там уже давно встало ослепительное солнце и вся площадка строительства гремела механизмами, словно укоряя Елизавету за ее позднее пробуждение после вчерашнего содержательного вечера, где за чашкой чая она, как жена мужа, принимала участие в обсуждении норм и расценок, сидя в кручу специалистов и знатных кладчиков кирпичей».

— А как же нужно бы написать, Александр Григорьевич?

— Я бы написал: «Елизавета была стервой и глядела в окно».

Эта полная сарказма импровизированная пародия, которую приводит Платонов, отличается от обычных пародий Архангельского тем, что пародируемому объекту здесь противопоставлена некая ироническая альтернатива: как надо было бы написать.

Совершенно тот же пародийный прием мы находим у Зощенко:

Автор признается, что он не раз пробовал проникать в секрет художественного описания, в тот секрет, которым с такой завидной легкостью владеют наши современные гиганты литературы.

Однако бедность слов и нерешительность мыслей не дозволяли автору слишком углубляться в девственные сферы русской художественной прозы…

Однако автор все же попробует окунуться в высокую художественную литературу:

Море булькотело… Вдруг кругом что-то закурчавилось, затыркало, заколюжило. Это молодой человек рассупонил свои плечи и засупонил руку в боковой карман.

В мире была скамейка. И вдруг в мир неожиданно вошла папироска. Это закурил молодой человек, любовно взглянув на девушку.

Море булькотело… Трава немолчно шебуршала. Суглинки и супеси дивно осыпались под ногами влюбленных.

Девушка шамливо и раскосо капоркнула, крюкая сирень. Кругом опять что-то художественно заколюжило, затыркало, закурчавилось. И спектральный анализ озарил вдруг своим дивным несказанным блеском холмистую местность…

А ну его к черту! Не выходит. Автор имеет мужество сознаться, что у него нету дарования к так называемой художественной литературе…

Одним словом, не вдаваясь в искусство речи, скажем, что наши влюбленные сидели над озером и вели длинные и нескончаемые любовные беседы…

Михаил Зощенко. «Сирень цветет»

Иными словами: «Елизавета была стерва и глядела в окно».

Как видим, и тут Архангельский и Зощенко бьют в одну и ту же цель.

Надо, впрочем, сказать, что цель эта в ту пору стала едва ли не главной мишенью для многих пародистов:

В лесу волк сипит, хоркает, хрякает, жутко, жумно, инда сердце козлятье жахкает.

Заскрыжил волк зубом; лязгавый скрып, как ржа на железе.

Хряпкнул,

хрипнул,

мордой в брюхо козлятье вхлюрнулся, — кровь тошная, плевкая, липкая…

«Парнас дыбом». Пародия на Ремизова

Затумило. Скрымь солнца разлохмаченная свирельжит в Просторечьеве…

Арго. Пародия на Сергеева-Ценского

Бурно лязгали будни на заводе, восстановившем свою