Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

затеплится свечением несмелым

и высветит афишу на стене.

Но тут уже повалит белым-белым,

повалит густо-густо

белым-белым,

но это уже – в полной тишине.

Сон о рояле

Я видел сон – как бы оканчивал

из ночи в утро перелет.

Мой легкий сон крылом покачивал,

как реактивный самолет.

Он путал карты, перемешивал,

но, их мешая вразнобой,

реальности не перевешивал,

а дополнял ее собой.

В конце концов, с чертами вымысла

смешав реальности черты,

передо мной внезапно выросло

мерцанье этой черноты.

Как бы чертеж земли, погубленной

какой-то страшною виной,

огромной крышкою обугленной

мерцал рояль передо мной.

Рояль был старый, фирмы Беккера,

и клавишей его гряда

казалась тонкой кромкой берега,

а дальше – черная вода.

А берег был забытым кладбищем,

как бы окраиной его,

и там была под каждым клавишем

могила звука одного.

Они давно уже не помнили,

что были плотью и душой

какой-то праздничной симфонии,

какой-то музыки большой.

Они лежали здесь, покойники,

отвоевавшие свое,

ее солдаты и полковники,

и даже маршалы ее.

И лишь иной, сожженный заживо,

еще с трудом припоминал

ее последнее адажио,

ее трагический финал…

Но вот,

едва лишь тризну справивший,

еще не веря в свой закат,

опять рукой коснулся клавишей

ее безумный музыкант.

И поддаваясь искушению,

они построились в полки,

опять послушные движению

его играющей руки.

Забыв, что были уже трупами,

под сенью нотного листа

они за флейтами и трубами

привычно заняли места.

Была безоблачной прелюдия.

Сперва трубы гремела медь.

Потом пошли греметь орудия,

пошли орудия греметь.

Потом пошли шеренги ротные,

шеренги плотные взводов,

линейки взламывая нотные,

как проволоку в пять рядов.

Потом прорыв они расширили,

и пел торжественно металл.

Но кое-где уже фальшивили,

и кто-то в такт не попадал.

Уже все чаще они падали.

Уже на всю вторую часть

распространился запах падали,

из первой части просочась.

И сладко пахло шерстью жженою,

когда, тревогой охватив,

сквозь часть последнюю, мажорную,

пошел трагический мотив.

Мотив предчувствия, предвестия

того, что двигалось сюда,

как тема смерти и возмездия

и тема Страшного суда.

Кончалась музыка и корчилась,

в конце едва уже звеня.

И вскоре там, где она кончилась,

лежала черная земля.

И я не знал ее названия —

что за земля, что за страна.

То, может быть, была Германия,

а может быть, и не она.

Как бы чертеж земли, погубленной

какой-то страшною виной,

огромной крышкою обугленной

мерцал рояль передо мной.

И я, в отчаянье поверженный,

с тоской и ужасом следил

за тем, как музыкант помешанный

опять к роялю подходил.

«Эта тряска, эта качка…»

Эта тряска, эта качка —

ничего в ней нет такого.

Это школьная задачка —

поезд шел из пункта А.

Это маленькая повесть

все о том же – ехал поезд,

ехал поезд, ехал поезд

к пункту Б из пункта А.

Это все куда как просто,

время, скорость, расстоянье,

время множится на скорость,

восемь пишем, два в уме.

Дождь и ветер, дым и сажа,

три страницы, два пейзажа,

трубы, церковь, элеватор,

две березки на холме.

Это все куда как просто,

повесть, школьная задачка,

мы свое уже решили,

мы одни уже в купе.

Мы дочитываем повесть,

повесть, школьная задачка,

будка, стрелка, водокачка,

подъезжаем к пункту Б.

Что ж, плати за чай и сахар,

за два ломтика лимона —

вкус лимона,

вкус железа,

колеи двойная нить.

Остается напоследок

три-четыре телефона —

три-четыре телефона,

куда можно позвонить.

«Сколько нужных слов я не сказал…»

Сколько нужных слов я не сказал,

сколько их,

ненужных,

обронил.

Сколько я стихов не написал.

Сколько их до срока схоронил.

Посреди некошеной травы,

в чаще лебеды и лопухов,

шапку сняв с повинной головы,

прохожу по кладбищу стихов.

Ни крестов, ни траурных знамен

в этом месте темном и глухом.

Звездочки стоят вместо имен

по три,

по три,

по три над стихом.

Голова повинная, молчу.

Вглядываюсь в даль из-под руки.

Ставлю запоздалую свечу

возле недописанной строки.

Тихий свет над черною травой.

Полночь неподвижна и тиха.

Кланяюсь повинной головой

праху Неизвестного стиха.

Время зимних метелей

Фрагменты сценария

Посредине фильма снег идет.

Человек по улице идет…

Снег валит на город густо-густо,

снег гребут лопатой с тротуара,

грузят на машины —

и в машинах

за город торжественно везут.

Снег лежит на шапках у прохожих,

на плечах прохожих и на спинах,

и они его неутомимо

на себе по городу несут.

Где-то в этом городе огромном

человек звонит из автомата.

Женщина звонит из автомата

где-то на другом конце земли,

где-то на другом конце Вселенной,

на какой-то улице соседней —

долгие