Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

в телефонных мечутся кабинах,

в призрачно мерцающих глубинах

долгие протяжные гудки,

как сигналы спутников случайных,

тщетно окликающих друг друга.

Все быстрей,

быстрей вращенье круга,

диски,

телефонные круги,

все быстрее —

диски,

диски,

диски,

бешено вертящиеся диски,

диски,

телефонные круги,

диски – сумасшедшие колеса

паровоза

и электровоза,

электрички

и автомобиля,

диски,

телефонные круги,

диски-бубны,

диски-барабаны,

цирки,

карусели,

балаганы,

диски,

телефонные круги

радиолы

и магнитофона,

в городском саду аттракциона —

чертово вращенье колеса.

Человек звонит из автомата,

женщина звонит из автомата,

вот его глаза,

ее глаза —

два бездонных,

два бессонных круга,

где сейчас неистовствует вьюга,

и сквозь них,

сквозь вьюгу,

сквозь пургу —

два огромных телефонных диска,

два огромных круглых обелиска

на равнине белой, на снегу.

Новый год у Дуная

Камень старинный, башни, мосты, ограды.

Гостеприимны древние эти грады.

Благословенны тихие эти веси.

Колокола воскресные в поднебесье.

Под куполами, золотом, синевою

я с непокрытой шествую головою.

Колокол, солнце, елка стоит, сверкая.

День новогодний – боже, теплынь какая!

День новогодний, теплый, весенний, синий.

А в эту пору снег идет над Россией.

Ветер гудит по нашим великим рекам.

Снег над Россией. Что там, за этим снегом?

Что там за снегом – что он, кого он прячет?

Кто там за ним вздыхает, смеется, плачет?

Кто там сейчас в лесу над костром колдует,

дует в огонь, в озябшие руки дует?

Господи, дай им солнца, тепла, капели!

Дай, чтоб скорее птицы в лесу запели!

Синью наполни очи лесных проталин!..

К старости, что ли, – стал я сентиментален.

Даже не думал, что напишу такое…

Хрустнула ветка где-то в лесном покое.

Скрипнули сани и затерялись в поле.

И никуда не деться от этой боли.

Ветер гудит по северным нашим рекам.

Снег над Россией. Что там, за этим снегом?

Воспоминанье о Нибелунгах

Это было

почти перед самой войной,

мы смотрели немецкий фильм,

Песню о Нибелунгах,

фильм, конечно, немой,

и веселый тапер

из студентов

наяривал лихо на пианино

что-то смешное,

и мы хохотали,

когда белокурый красавец Зигфрид

умывался кровью дракона

под мелодию

популярной в ту пору

спортивной песни.

Мы изучали тогда

немецкое Средневековье,

миннезанг,

майстерзанг,

мы любили щегольнуть

каким-нибудь звучным именем,

каким-нибудь Вальтером

фон дер Фогельвейде.

Оставалось несколько месяцев

до начала этой войны,

с которой мы возвращались

долгие годы,

с которой не все мы вернулись,

мы,

от души хохотавшие

над этой отличной шуткой —

Зигфрид

умывается кровью дракона,

умывается

кровью,

ха-ха,

умывается

кровью!

Дети

Дети, как жители иностранные

или пришельцы с других планет,

являются в мир, где предметы странные,

вещи, которым названья нет.

Еще им в диковину наши нравы.

И надо выучить все слова.

А эти звери!

А эти травы!

Ну просто кружится голова!

И вот они ходят, пометки делая

и выговаривая с трудом:

– Это что у вас? – Это дерево.

– А это? – Птица. – А это? – Дом.

Но чем продолжительнее их странствие —

они ведь сюда не на пару дней, —

они становятся всё пристрастнее,

и нам становится всё трудней.

Они ощупывают переборочки,

они заглянуть стараются за.

А мы их гиды,

их переводчики,

и не надо пыль им пускать в глаза!

Пускай они знают, что неподдельно,

а что только кажется золотым.

– Это что у вас? – Это дерево.

– А это? – Небо. – А это? – Дым.

«Завидую, кто быстро пишет…»

Завидую, кто быстро пишет

и в благости своей не слышит,

как рядом кто-нибудь не спит,

как за стеною кто-то ходит

всю ночь

и места не находит.

Завидую, кто крепко спит,

без сновидений,

и не слышит,

как рядом кто-то трудно дышит,

как не проходит в горле ком,

как валидол под языком

сосулькой мартовскою тает,

а все дыханья не хватает.

Завидую, кто крепко спит,

не видит снов,

и быстро пишет,

и ничего кругом не слышит,

не видит ничего кругом,

а если видит,

если слышит,

то все же пишет о другом,

не думая,

а что же значит,

что за стеною кто-то плачет.

Как я завидую ему,

его уму,

его отваге,

его перу,

его бумаге,

чернильнице,

карандашу!

А я так медленно пишу,

как ношу трудную ношу,

как землю черную пашу,

как в стекла зимние дышу —

дышу, дышу

и вдруг

оттаиваю круг.

Как показать зиму

…но вот зима,

и чтобы ясно было,

что происходит действие зимой,

я покажу,

как женщина купила

на рынке елку

и несет домой,

и вздрагивает елочкино тело

у женщины над худеньким плечом.

Но женщина тут, впрочем,

ни при чем.

Здесь речь о елке.

В ней-то все и дело.

Итак,

я покажу сперва балкон,

где