Либежгора - Рустам Разуванов

Мне было жутковато. Словно за моей спиной, где лежала лишь бабушка на своей кровати, что-то могло произойти. Я на всякий случай перевернулся на другой бок, прижался спиной к теплой печке и зачем-то начал всматриваться в пустоту. Бабушка лежала где-то рядом. Я слышал ее размеренное похрапывание. Вскоре засопели и мои тетки вместе с мамой. А еще через некоторое время и меня начал одолевать сон.

Когда я уже почти погрузился в дрему, послышались непонятные звуки. Они долетали до меня сквозь сон, так что я даже не мог понять, откуда они исходят. Проснувшись окончательно, когда в прихожей что-то упало, я приподнял голову. Мне стало по-настоящему страшно, я съежился и решил притвориться спящим, хотя глаза мои были широко открыты в непроглядной темноте, а слух улавливал чье-то явное присутствие. Шорох, стук. Будто кто-то намеренно хотел притаиться. Даже на кота было не списать, словно… Словно кто-то что-то искал на кухне и в прихожей, роняя вещи и при этом бесшумно передвигаясь. Я почти перестал дышать. Бабушка медленно встала с кровати. Я не знаю почему, но от этого мне стало еще страшнее. Я начал бояться собственной бабушки. Она тихо встала и пошла на кухню. Пошумев мешками у буфета, она вышла в коридор, не включив свет. Я услышал ее голос. Она что-то бубнила, словно с кем-то разговаривала. Потом она вернулась, громко захлопнув дверь. Моя мама и тети проснулись.

– Ты чего там?

– Да спите, доченьки, хорошо все.

– А кто там? Заходил кто-то, что ли?

– Да, зашли тут.

– Кто хоть там бродит-то по ночам, чего случилось-то?

– Да ничего, просто хлеба просили.

– Хлеба? Ночью?

– Да утро уже ведь, спите, и я спать буду.

– Ну и ночь, что хоть все происходит?!

– Спите-спите, я покормила уже. Дала… хлеба им. Спите, детки, и вы.

Глава 4. Ведьма на Либежгоре

Я спал дольше всех. Помню, что остальные проснулись, когда пришел Николай Васильевич и грозно ругался, а потом о чем-то слезно умолял. Отдельные обрывки фраз долетали до меня сквозь дрему: чтобы не смели о чем-то говорить, чтобы никто не распространял ереси этой, ведь скорее всего в лесах остались еще старообрядческие деревеньки, которые необходимо найти, потому что это очень важно для науки. И опять про то, как всех закроют или высмеют за всякие суеверия. Дальше я опять крепко спал. Проснулся я поздно, и бабушка, как и обычно, начала меня нахваливать и радушно угощать свежеиспеченными пирожками, приглашая сесть за стол. Все как обычно, словно и не было той страшной истории, или же она приключилась не с ней. Я спросил бабушку, как она себя чувствует, на что та радостно заулыбалась и сказала, что чувствует себя так замечательно, как никогда раньше. Я завтракал пирогами с чаем, мама сидела рядом за столом. Она старалась говорить чуть тише, чтобы бабушка не услышала:

– Ты не спрашивай ее лучше ни о чем, хорошо?

– Почему?

– Ей лучше не вспоминать, говорят, так можно забыть о своих помешательствах.

– Помешательства… А кто ночью-то приходил?

– Да никто, оказывается, не приходил.

– Как?

– Это она сама ночью, почудилось, видать.

– Но я же слышал, там шумел кто-то.

– Да мы тоже слышали, это сама она и шумела.

– Да ведь еще до того, как она встала с кровати.

– Нет, не может быть такого.

– Как так? Я четко слышал.

– Да брось, самому уже привиделось небось.

– Нет, точно, там кто-то шелестел.

– Да может, кот.

– Точно не кот, что ж я, Ваську не узнаю, что ли?

– А как ты его по звуку-то узнаешь?

– Да просто, он, когда шелестит на столах чем-то, то по-другому это делает, словно дотянуться до чего-то пытается, а потом спрыгивает со стола.

– Ну что за глупости, а если не спрыгнет, или ты не услышал, то значит, не кот?

– Да мало ли…

– Ну, а как? Вор забрался, что ли?

– Нет, просто…

– А что еще?

– И хлеба свежего напекла еще, будете?

– Нет, мам, спасибо, ты поставь на стол, к обеду будет.

– Вот, горяченький, хочешь корочку-то?

Я отломил горбушку свежего хлеба, и намазав ее маслом, принялся уминать ее вместе с черничными пирогами. Мама, подождав, пока бабушка вернется к шумящей печи на кухне, продолжила:

– Ты просто не спрашивай лишнего у нее. Ни про лес, ни про то, где она была. Чем быстрее забудет, тем быстрее выздоровеет.

– Ладно.

– А пока что она пускай почудит лишний раз.

– Почудит?

– Да. И про ночь с хлебом не спрашивай. У нее теперь какая-то странная привычка появилась, все ей кажется, что она кормит кого-то. Не спрашивай, зачем она это делает, пускай! Она с этим ни к кому не пристает и никому не мешает.

– Хорошо.

– И еще, сегодня похороны будут, к обеду, наверное, сходить надо, проводить в последний путь.

– Да, хорошо, я тоже пойду.

С внутреннего двора донесся лай Тимы, и в дом вошла баба Нина.

– Ну вот, наконец-то, ты где, пропащая?

– Здравствуйте, теть Нин.

– Здравствуй, Рита, где матушка-то?

– Здесь я, чего декуясничаешь?

– Ой, появилась, дай обниму, золотинка ты моя!

Старушки обнялись, и баба Нина принялась пускать слезы. Мама стояла рядом и как-то искоса смотрела на происходящее, явно мечтая спровадить назойливую соседку. А та между делом, как ни в чем не бывало, начала настойчиво расспрашивать:

– Ну что ты? Где ты была? Тебя дочка ведь, Вера, с Любой ходила выручать!

– Куда выручать?

– В лес ходили, Воробьиха их направила.

– Зачем?

– Дак за тобой!

– Да я же здесь!

– Ну это же сейчас здесь, а была-то неведомо где. Где тебя леший держал?

– Никакой не леший, на свадьбе я была.

– А я слыхала, а ну скажи, а какие глаза у них были?

– Чего?

– Ну глаза – глаза какие были? А?

– Перестаньте, теть Нин, не надо ее спрашивать, вы видите, ей плохо!

– Где ей плохо? Получше меня будет!

– Не надо ей, видите, она не то говорит!

– Что не то?

– Ну, плохо понимает теперь.

Бабушка вновь ушла к печи, что-то бубня про себя и то ли игнорируя остальных, то ли специально делая вид, что она не расслышала. А баба Нина аккуратно присела у стола и вкрадчиво начала говорить:

– А ты думаешь, матушка твоя умом тронулась? Это ты зря.

– Не тронулась, а просто не оправилась еще. Плохо ей.

– Э нет, вот у вас как Вера-то пришла домой, ты знаешь, потом уже, к вечеру совсем, еще артель пошла в лес, с Дымом.

– Нам Николай Васильевич рассказывал.

– Вот, и знаешь, что говорят?