Дети Арога - igor parhomyuk

По ходу степенной беседы выяснилось, что этой десятке был дан приказ — напасть на нас. Всё, никаких обид. По носу не один я получил, у некоторых заплывали глаза. Одному даже пробили голову.

Усталость накатила волной, сил не было держать даже голову. Всё ушло в бой, и я снова заснул, пригревшись возле костра.

Наутро я просыпался медленно, со скрипом в каждой клетке тела, будто кто-то за ночь заменил мои суставы, а позвоночник превратился в палку для выбивания ковров — спину ломило так, будто по ней пробежалось стадо упитанных бизонов, и всё это, конечно, было благодарным эхом вчерашнего побоища, где каждый удар, каждый толчок, каждая встреча с холодным снегом теперь отзывались тупой ноющей памятью в костях. Нос не дышал, руки не хотели подниматься, глаза открывались нехотя, будто знали заранее — в этом дне не будет отдыха, не будет пощады, будет только путь, боль, груз и тишина.

Но стоило мне оглядеться — и я почувствовал себя не то чтобы слабаком, но уж точно чужим в этом утреннем ритме: ребята, будто и не дрались ночью, кто подтягивался, кто потягивал из фляги, кто уже что-то бурчал весёлое, и мы, словно не провели ночь на снегу, двинулись в путь легко, почти играючи, и только я, таща за собой свои мысли, шёл, будто в ином ритме, молча, без суеты, с одной-единственной мантрой в голове — «дожить до вечера, просто дожить».

Идти было тяжело, и с каждым шагом казалось, что более рыхлый, воздух — тяжелее, рюкзак — вдвое тяжелее, и при этом нельзя было говорить, нельзя было останавливаться, есть можно было только на ходу, торопливо. Никто не говорил, куда идём, сколько осталось, был только лес, снег, дыхание в горле и спины впереди, которые не уставали.

И вот, вдруг, без предупреждения, Итан поднял руку, и вся вереница мгновенно замерла, как будто кто-то щелкнул выключателем — мы стояли, не шелохнувшись, а в лесу наступила такая тишина, что я слышал, как в ушах стучит кровь. Где-то впереди слышался глухой стук топора, воздух нес запах дыма, еле уловимый, но такой желанный — запах огня, жизни, еды.

Пройдя ещё немного, мы вышли к холму, и за ним, как будто из сказки, раскрылся лагерь — палатки, костры, люди, шум, грохот, деревянный частокол, который уже наполовину обнимал территорию, доски, брошенные на снежную жижу, по ним сновали люди, тащили бревна, колотили колья, натягивали веревки, ставили шатры, и посередине, на вышке, как в крепости, уже стоял часовой, вглядываясь в лес, в нас, в пустоту.

Итан вышел вперёд, на пару шагов, и замер, как камень — я уже хотел сказать что-то, желудок сводило от запахов, от мыслей о горячем, но Алекс опередил:

— Ждёт разрешения.

И действительно, через минуту из леса, совсем рядом, появился воин с луком — он кивнул, махнул рукой и исчез так же бесшумно, как появился. Серж только хмыкнул и сказал:

— Пошли.

Я шагнул вперёд и почти сразу задал вопрос, который крутился у меня с самого утра:

— Слушай, а если нас кто-нибудь найдёт? Ну, из местных, или, скажем, власти нагрянут?

Серж усмехнулся, не сбавляя шага:

— Официально здесь проходит слёт любителей истории. Всё по закону. Хотя раньше это было гораздо сложнее, сейчас всё проще — ты же понимаешь, деньги открывают любые двери, особенно если знать, в какие стучать.

И он подмигнул.

Когда мы вошли в лагерь, я вдруг увидел нашу десятку другими глазами: никто не выглядел уставшим, наоборот, будто мы не два дня бродили по лесу, а только что сошли с автобуса на корпоративный выезд — шутки, хлопки по плечу, переклички с другими, махание знакомым. Они были как дома, а я... я был рядом. Пока рядом.

Народу в лагере было немало, судя по акцентам, лицам, походке — сюда съехались не только наши, были и другие. Кланы, группы, одиночки — всё перемешалось в общем котле.

И вот — кухня. Горячее. Реальное. Я не помню, что это было, но это было — лучшим, что я ел в этой жизни.

Серж куда-то пропал, а через полчаса вернулся и выдал вводную, короткую, как команда в армии:

— Всем работать. Сразу. Без вариантов.

Все втали. Никто не тянул. Никто не прятался. Даже те, кто выглядел как бухгалтеры и студенты, взяли в руки колья и молча пошли укреплять забор.

Потому что здесь, в этом лесу, в этом лагере, была одна простая истина: ты либо строишь — либо мешаешь. И если мешаешь — тебя выбросят.

. — Слушай, командир, а отдыхать будем? — не вытерпел я, когда после устройства палаток нас отправили на установку частокола.

Серж нахмурил брови и посмотрел на меня так, будто я внезапно встал посреди мужского застолья и предложил всем сходить в библиотеку.

— Отдыхать? — переспросил он. — Если ты устал, можешь пойти и прилечь. Только мы продолжим. Если, конечно, ты не возражаешь.

Вся наша бригада обернулась. Кто с улыбкой, кто с безразличием, но все ждали — как я отреагирую. Буркнув «ладно, проехали», я снова взялся за деревянную колотушку и продолжил забивать сваи. Через час, когда руки перестали ощущать дерево, объявили перерыв.

Я бросил инструмент, сел на единственное сухое место, разглядывая новые волдыри на ладонях. Рядом на корточки присел Серж.

— Не расстраивайся. Понимаю: всё для тебя в новинку. Всё кажется игрой. Но мы этим живём. Мы ждём этих дней, чтобы сбежать из душных квартир, из асфальтового болота. Это не игра. Представь, что мы на Эроте, а муты — в шаге от нас. Бросишь укреплять лагерь? Пойдешь отдыхать, зная, что ночью — нападение? А между прочим, сегодня ночью — дозор. Так что сильно расслабляться не придётся.

Объяснять больше было не нужно. За что боролся — на то и напоролся.

Романтика походной жизни отступила. Осталась реальность. Крепкая, пахнущая потом и мокрой землей. Жаловаться было некому. И, по правде говоря, не хотелось. Я просто работал. Таскал брёвна, пилил дрова, ставил палатки, крутился как муравей в спешащем муравейнике. И как ни странно, но в этом был свой ритм.