Мы дрались с «тиграми» - Артем Владимирович Драбкин

спасибо ему, нас тренировал. Вывезем пушку на позицию. Он дает команду: «Цель – ориентир один, правее двадцать – пулемет, два снаряда. Огонь!» А потом кричит: «В укрытие!» А это значит, надо пробежать метров 200 по полуметровому снегу. Пробежишь и – падаешь. Чуть отдышался, а уже команда: «Расчет, к орудию!» Бегом меряешь те же 200 метров до орудия. Вот так он нас и от мороза спасал, и тренировал. На Карельском перешейке нам это – ой, как помогло! Мы могли быстро открыть огонь, а потом пробежать, укрыться от артналета или минометного обстрела. Ведь за всю войну мы, может, несколько раз с закрытых позиций стреляли, а так все время орудие на руках за пехотой перетаскивали, все время на прямой наводке. Гряду возьмем, продвинемся на 100–200 метров и неделю на одном месте топчемся, потом опять 100–200 метров и – опять остановка. Вот так линию Маннергейма прорывали. И, хотя я считаю, что командование полка было грамотное, тем не менее, пока дошли до Выборга, полк пополнялся не один раз.

Потери, конечно, несли большие. Я считаю, что командование недооценило противника. Думаю, солдат нельзя винить. Они выполняли ту задачу, которую им ставили. Оборона у финнов была грамотная, с бетонными дотами, «огневыми мешками» и, конечно, если на эту оборону идти без разведки, без подготовки, без надежного подавления огневых точек (как это не раз и было), то потери будут большие и неоправданные. На нашем участке фронта были доты-«миллионники», в которых было по два-три пулемета, а то и пушка. Для того, чтобы этим дотом овладеть, надо было выкатить чуть ли не 203-мм гаубицу и вложить несколько снарядов в амбразуру или же подтащить почти тонну взрывчатки. Финская война была очень тяжелой, но не будь ее – в Отечественную нам бы пришлось еще хуже, чем это было. Финская – это школа, которая далась большой кровью.

– Какие задачи выполняла полковая артиллерия?

– Поддержка пехоты. Можно сказать, что «полковушка» имела двойное подчинение. Перед боем ею командовал командир батареи, который находился рядом с командиром стрелкового батальона. Он получал от комбата задачу и доводил ее до командира орудия через командиров взводов, которые всегда находились при нем. Командир взвода прибегал с НП батальона и давал команду двум своим орудиям (между нами обычно было не более 100 метров) подавить ту или иную цель. С началом боя управление нашими действиями переходило к пехотинцам. Допустим, стрелковый взвод наступает на какой-то холмик. Во взводе может быть тридцать человек, а может и пятнадцать. В руках у каждого бойца винтовка и один-два пулемета на взвод, если они целы. Задача командира орудия засечь огневые точки противника, которые могут располагаться в первой траншее, а могут – и в глубине обороны. Ну, а моя задача как наводчика подавить эти огневые точки. Мы все лежим в снегу или позднее, в Отечественную – на земле, или за щитом прячемся: пули свистят, до противника 400–600 метров. Командир наблюдает в бинокль – ему тяжело, поскольку приходится высовываться. Пехота пробежала метров двадцать и легла. Мы в это время даем огоньку по засеченным вспышкам. Пехота по сигналу опять поднимается в атаку. Опять смотрим – откуда стреляют и бьем туда. Допустим, взяли первую траншею. Противник отошел на вторую, что расположена в 200–300 метрах. Толкаем пушку на 100–200 метров и стреляем через голову пехоты. Дальше ждем команду от пехотинцев – они должны указать цели, или командир орудия сам их выбирает, если обнаружит. Какая связь с пехотой? От командира роты или взвода прибегал посыльный с приказанием подавить ту или иную огневую точку – вот и вся связь. Проводная связь была до уровня ротного, а потом – голосом, свистком и ракетами. Например, красная ракета – указание направления движения, зеленая – в атаку. Ну а там смотри, что делает сосед, что делает пехота.

В боекомплект полковой пушки входило до 80 снарядов, но в день могли разрешить выстрелить не более двадцати или тридцати. Экономили снаряды особенно в Отечественную, под Ленинградом, где каждый выстрел был на вес золота. Там на день боя могли выдать пятнадцать, а то и десять снарядов. Надо сказать, что лимиты расходования боеприпасов были всегда, но если в стесненных обстоятельствах на выполнение задачи давали половину боекомплекта, то к концу войны могли дать боекомплект. Надо же учитывать, что пушка тоже изнашивается. Ее можно за один день так «уходить», что завтра она и стрелять не будет. Нужно соблюдать режим стрельбы, чистить, смазывать. Так что стрелять надо с головой.

Что касается расхода снарядов на выполнение конкретной тактической задачи, то были установлены нормативы. Например, с 800 метров хорошо подготовленный расчет должен был со второго-третьего выстрела попасть в амбразуру размером 50 на 50 сантиметров. Перед Отечественной войной на соревнованиях в стрельбе по движущемуся танку с расстояния около 1000 метров прямой наводкой мой расчет уложил все три снаряда в цель 50 на 50 сантиметров и получил оценку «отлично». Вот так мы были подготовлены!

– Вы понимали, за что воюете на Финской?

– Воспитательная работа была и на Финской, и на Отечественной войне поставлена очень хорошо. Я считаю, что комиссары, а потом замполиты, работали здорово. Это были люди, которые себя не щадили, с собой не считались. С солдатами разговаривали хорошо, обычно вели деловую беседу «за жизнь», спрашивали, что пишут из дома, как кормят, а не пичкали агитками про «партию Ленина – Сталина». Я, например, не слышал, чтобы в бою кричали «За Сталина!» – мата больше было. Может быть, и было такое в пехотном взводе, в роте, кто-то поднимет ребят: «За Сталина! За Родину!». Но, чтобы массово – нет.

Что касается нашей батареи, то в Финскую так сложились обстоятельства, что батарейным составом за все три месяца войны не собирались, чтобы с нами побеседовал комиссар. Не было такой возможности – мы все со своими пушками были в порядках стрелковых батальонов.

– В Финскую давали водку?

– Все время. Утром до атаки в роте 100 человек, вечером – 20, а водки – полный бидон на всех. Пей, сколько хочешь. Я-то не пил, а ребята говорили, что «не берет» – мороз. Земля была как сталь, блиндажей не выкопать. Вот так за убитым ляжешь, консервную банку ножом поковыряешь. Какая там водка?! Все три месяца в снегу. Вал из него сделаешь, в центр слой лапника настелешь, ляжешь и снегом укроешься. Если 2–3 ночи сидим, то делали шалаши из хвойных веток. Днем разводили костер, а