Артистка - Владимир Моисеевич Гурвич

Я была так раздавлена тем, что случилось, что в прямом смысле не знала, куда себя девать. В квартире, которая скоро станет для меня чужой, не сиделось, но и на улицу не тянуло. Я даже подумала — а не пойти ли в бар и напиться, но меня остановило то, что я еще ни разу так не делала. К тому же я пришла к мнению, что это лекарство не поможет, а станет только хуже; когда я напиваюсь, что происходит, впрочем, крайне редко, мною овладевали тоска и уныние. А вот никакой эйфории не ощущаю.

В конце концов, решила пойти туда, куда ходила все последнее время, — к Миркину. Может, он скажет мне что-нибудь путное, то, что меня, хотя бы немного утешит.

Уверена, что вам уже до чертиков надоела тема про суп, поэтому не стану ничего говорить о нем. Пусть он останется за кадром этого эпизода, от этого он будет выглядеть только лучше. Приведу исключительно нашу беседу.

— Яков Миронович, ну, объясните мне, почему я такая дуреха? Мало того, что разрушила свою карьеру в театре, так вдобавок проиграла нашу с Эриком квартиру. Я стала бояться саму себя, так как не знаю, что еще выкину. Скажите, что со мной происходит?

— Вы проиграли квартиру в карты? — поинтересовался Миркин.

— В шахматы. Но что это меняет.

— Что-то, да меняет, дорогая Марта. Могу вас успокоить, вы вовсе не дуреха и даже не дура.

— Кто же я тогда и как объяснить мои поступки?

— Это довольно сложно, но если вы готовы выслушать…

— Я только на вас, Яков Миронович, и надеюсь. Я из вас черпаю мудрость. Только мне это совсем не помогает.

— Поможет.

— Когда?

— Когда придет время.

— И долго ждать?

— Не знаю, бывает по-разному. Но на быстрый результат не надейтесь, обычно это долгий процесс. Уж слишком он запущен.

— Что за процесс? Яков Миронович, не томите.

— У вас происходит процесс прозрения, который вы принимаете за глупость.

— Прозрение чего?

— Своего места во Вселенной, своей задачи или миссии в ней. Обычно это происходит весьма болезненно, а иногда даже трагично. Но ничего не поделаешь, уж все так устроено.

— Хорошо, предположим. Но почему у меня? А почему у Эрика ничего такого я не замечаю.

— А ему это и не грозит, дорогая Марта. Можете быть за него спокойной.

— Хотите сказать, что в отличие от меня ему не досталось место во Вселенной?

— Досталось, конечно, вопрос, какое? Он их тех людей, задача которых просто поддерживают течение жизни. Никакого отдельного задания у него нет. Да он его и не потянет.

Неожиданно для себя я почувствовала обиду за Эрика. Неужели он действительно такой ненужный? Тогда зачем я столько лет жила с ним?

— А почему мне выпала такая честь?

Миркин как-то непривычно странно посмотрел на меня, затем развел руками.

— Вы требуете от меня ответов на слишком сложные вопросы. — Он вдруг задумался. — Однажды ко мне пришла одна мысль. Сначала она мне показалось, какой-то даже нелепой, но чем больше ее обдумывал, тем нормальней она казалась. — Миркин замолчал.

— Яков Миронович, не томите, что за мысль?

— Есть люди, которые сначала развиваются как бы как все, во всеобщей массе. У них те же привычки, те же представления, те же устремления. Ну и все остальное тоже, что и у всех. Но в какой-то момент Вселенная или те, кто в ней заправляют, выталкивают этого человека из толпы на свободу.

— Зачем?

— Да кто ж его знают, могу лишь сделать несколько предположений. Чтобы поменять траекторию движение мира на своем направлении, чтобы бросить вызов стаду рабов, чтобы отыскать внутри себя, а значит, и внутри мироздания новый потенциал. Да мало ли еще какие могут быть цели. Поди разберись, что они там думают.

Я замотала головой.

— Яков Миронович, ну, посмотрите на меня, где я и где ваша Вселенная? Я самый обыкновенный человек, неплохая, но вовсе не гениальная актриса. Есть сотни тех, которые лучше меня. Какая же я избранница? Понятие не имею, что мне делать со свободой.

— Вы заблуждаетесь в том, что олицетворяете избранничество с каким-то выдающимся талантом. Это далеко не всегда так. Иногда избранником является человек, не наделенный большим дарованием. Просто у каждого своя задача. Она не обязательно должна быть грандиозной. Главное в другом, эту задачу может выполнить только этот конкретный человек.

— И что у меня за задача?

— Этого я не могу сказать, на то вам и дается прозрение. Могу лишь предположить, что она связана с театром.

— С каким?

— Не знаю, с каким, но уж точно не с тем, где вы сейчас служите.

— Почему?

— Это мертвый театр, и вам его не оживить. Вам же нужен живой уже живой, чтобы сделать его еще больше живым.

Мне снова стало обидно, только теперь не за Эрика, а за театр. Хотя и за Эрика — тоже, ведь же он в нем главный режиссер.

— А что такое, по-вашему, живой театр? — спросила я.

— Вы сразу поймете, когда его увидите.

— А увижу?

Миркин пожал плечами.

— Я бы очень этого хотел, — после короткой паузы произнес он. — Могу лишь посоветовать — держитесь Рената.

— Яков Миронович, вы мне навязываете Рената, как сваха жениха засидевшей невесте, — не без возмущения ответила я.

— Я лишь высказал свое мнение, — непривычно сухо произнес Миркин.

Я вдруг почувствовала, что между нами произошла, ну, конечно, не ссора, но какая-то незримая размолвка. Мы дошли до такого уровня в наших отношениях, когда возникло взаимное не понимание. Или, скорее, это я перестала его по-настоящему понимать. Я же говорю, что глупая, а он мне не верит.

— Послушайте, дорогая Марта, — вдруг снова раздался голос Миркина, — я давно осознал, что жизнь устроена совсем не так, как кажется подавляющему большинству людей. Поймите, искусство — это высшая концентрация развития цивилизации. Если оно развивается, то и цивилизация движется вперед и вверх, если — деградирует, то же самое происходит и с обществом. Большинство деятелей искусства совершенно этого не осознают, для них искусство — это способ как можно громче прокричать о собственном я. Их не смущает, что они играют в пьесах или фильмах, которые тянут нас всех вниз. Ваша жизнь связана с театром, но в какой-то момент вы почувствовали, что не можете оставить в нем все так, как есть. Вы хотели, но у вас не получилось. И не получится. А знаете, почему? Потому что вас уже вытолкнули на свободу.

— Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться?

— Сначала отнеситесь к