Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

осокой и камышом, где мальчишки ловили сачком головастиков. Однажды здесь приводнилась пара белых лебедей. Целый день лебеди плавали у нас под носом в нашей вонючей луже, отдыхали. Юная тогда Василиса попыталась скормить им с рук булку. Все решили, что Василису «заносит», на этот раз — в сентиментальном духе, но я вспомнил этих лебедей — на фоне развёрнутого строительства — с башенными кранами и экскаваторами.

— Было такое! — сказал я. — Было!

Благодарная Василиса обняла меня так, будто теми лебедями были она и я. Ещё она подсчитала, что эта пауза занимала у неё ровно 12 минут — чтобы выпить баночку, выкурить полсигареты и, прочитав новые объявления у двери, войти в дверь. Вениамин, оказывается, об этом не знал.

— Ну и что тут такого? Стыдного-то?

А у Вениамина была привычка считать про себя ступеньки до своего этажа, когда лифт не работал. В разное время результаты подсчётов отличались друг от друга на две-три ступеньки. Нет, кроме него ни у кого такой привычки не было.

— Ну, тогда будем считать, что и разговора не было. Хотя было — желание найти у нас побольше общего.

Только благодаря такому желанию мы с Толей узнали, что носим оба непозволительно короткие брюки. Оказывается, нормальные брюки должны доходить не до каблука, а до пола. Пусть они собираются какими угодно мешковатыми складками на подъёме, как у Чарли Чаплина, лишь бы не выглядели куцыми, как у Юрия Никулина.

И много чего тогда выяснилось. Что мы все не любим произносить тосты. Но — произносим, потому что без них, увы, будет ещё хуже.

Вениамин пожаловался, что какой бы тост он ни произносил — собственный или откуда-нибудь заимствованный, — все его перебивали, уродовали его мысль, хохотали, вставляя дурацкие реплики, а потом ещё и спрашивали: «Ну, ты кончил?» А Толя однажды сбежал из-за велеречивого стола в «каком не скажу» ресторане, когда понял, что подходит его очередь тостировать. Прошёлся по Тверской туда-сюда, вздремнул в скверике у фонтана и вернулся к столу как раз, когда тамада сказал: «А заключительное слово произнесёт Анатолий».

Мы, конечно, догадались, что в «Арагви».

А «стерлядь» — всё-таки хорошее слово, без грани.

Теперь, откуда Уитмен?

Некое издательство доверило мне сделать иллюстрации к Уитмену — «Избранное» с параллельным английским текстом. Но потом, когда я тщательно изучил всю книгу и составил подробный план её оформления, издательство, возможно, справедливо передумало: зачем им тратиться на мои рисунки, если они сами могут сварганить какие-нибудь коллажики из этнографического атласа (всемирное братство) со вставками из живописи, отображающей войну Севера и Юга (борьба за свободу). Компьютер-то на что?

Плохо, что я лишился заказа, но хорошо, что я, благодаря ему, перечитал Уитмена несколько раз.

Вывод тут известно какой: нет худа без добра. Как это будет по-английски? «Every cloud has its silver lining». Буквально: «У каждого облака есть своя серебряная подкладка». Ну чем не Уитмен? Или другой вариант: «A blessing in disguise». Замаскированное благословение. Точнее — скрытое. Повторяю:

— Ну, чем не Уитмен:

— У каждого серого облака — видишь? — основа из серебра.

Это скрытое — слышишь? — благословение.

Своего Уитмена они так и не напечатали — издательство лопнуло и бесследно исчезло.

По праздникам и просто так мы собирались в Толиной квартире № 24, что напротив мусоропровода с вываливающимся ковшом. С моей лёгкой руки говорили:

— Встретимся у ковша.

Главным был Толя. Он играл на баяне и аккордеоне. Говорил:

— ЗИЛ — это сила!

Василиса и Вениамин говорили, что сейчас, пока не поздно, надо всем запасаться. Всем — людям и всем необходимым.

На вопрос «Чем занимаетесь?» Надежда, новенькая в нашей компании, отвечала: «Вяжу».

Я умел артистически изображать с трудом открывающийся ковш — со звуком заржавевшего багажника. И — с грохотом — упавшего на пол.

Фрагменты из записи

— Да ладно вам! — Толя включил телевизор. — Лично я, вкушая, вкусих мало мёда и се аз умираю, — сказал он, плюхнувшись на диван.

— Как у себя дома, — съязвила Надежда.

Я, Василиса и Вениамин втиснулись на тот же диван. Показывали фрагменты из записи футбольного матча СССР — Бразилия. «Москва, 1966 год, — говорил диктор под музыку тех лет. — Сто тысяч москвичей и гостей столицы пришли на стадион». Я вспомнил, что был тогда там, в Лужниках.

— Держать Пеле поручили Воронину, — сказал я, — но он его не удержал, потому что Пеле непозволительным образом растопыривал свои локти.

Я попытался показать, как он их растопыривал, но для этого надо было встать с дивана — с трудом и потревожив сидящих.

И каждый из нас, оказывается, имел какое-то личное отношение к тому, что показывал телевизор: «Здесь, в Иркутске, мой бывший тесть купил подержанную „тойоту“ с правым рулём», «Здесь Галка Фомина из Бибирева училась с Пугачихой в эстрадно-цирковом училище» и «Здесь у Сталина лисья рожа, как говорила Марья Ильинична». Ульянова, разумеется, но прозвучало как «Марья Николавна», некогда смотревшая свой телевизор на этом месте.

Экзотика общения

Разговор был такой: один собеседник утверждал, что в нашем повседневном общении на улице, дома и на работе есть своеобразная экзотика, а другой ему возражал, что никакой экзотики нет, но есть неустроенность и глупость и что он в гробу видал такую экзотику. «Значит, таковая всё-таки существует!» — поймал его на слове первый, а я задумался о некоторых частностях обыденного общения.

Вот еду я в электричке, читаю книгу. Рядом сидит старичок, заглядывает мне через плечо. «Читаете, да?» — спрашивает он так, будто не видит, чем я занят, и не знает, как это называется. «Читаю». Едем дальше. Старичок снова обращается ко мне: «А чего читаете — сами-то хоть понимаете?»

Ну, хочется человеку выговориться, и не всегда ему известно, как это сделать правильно. Сужу по себе. Как-то по пути в Восточный ещё Берлин вышел я в польском городе Познань на перрон. Погода пасмурная, вокруг ни одного поляка. А ведь мне так хотелось поговорить по-польски. Вижу, идёт железнодорожник с белым орлом на фуражке. Я у него спрашиваю как можно более приветливо и радушно: «Цо так хмарно в Познаню?» — «К сожалению, я по-русски не разговариваю», — ответил он мне без улыбки.

Печально, что иной раз общение, желаемое для одних, оказывается нежелательным для других. Расцвет нежелательного, но вынужденного для всех общения относится к периоду безумных очередей, табачного и прочего голода и, конечно, антиалкогольной кампании.

Помню, отстоял я в «Новоарбатском» за бутылкой часа три. И вот, радостный, сбегаю с Нового Арбата на Старый по лестничке с железными перилами и — о, ужас! — задеваю об эти перила пакетом с бутылкой. Вынул я бутылку, а она своей нижней частью обрушилась