Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

До своего на свете пробужденья

      Живет в обители иной;

Но не в кромешной темноте,

Не в первозданной наготе,

А в ореоле славы мы идем

      Из мест святых, где был наш дом!

Дитя озарено сияньем Божьим;

На мальчике растущем тень тюрьмы

      Сгущается с теченьем лет,

Но он умеет видеть среди тьмы

Свет радости, небесный свет;

Для юноши лишь отблеск остается —

      Как путеводный луч

      Среди закатных туч

Или как свет звезды со дна колодца…

У Томаса Элиота его Animula, Душенька, тоже с рождения попадает в чужой мир, дичится и томится. Но не потому, что скучает по раю. Памяти о своем предсуществовании (если оно и было) она не несет. Только что вышедшая из Божьих рук, она не помнит ничего, что с ней было раньше. Никако-го трансцендентального, райского света в ней не теплится. И томится она здесь не потому, что «звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли», а просто потому, что мир – не слишком уютное место для души, да и сама она уродилась неловкая и несчастливая.

У Вордсворта даже взрослый человек еще сохраняет отблеск Божьего сияния:

О счастье, что в руине нежилой

Еще хранится дух жилого крова,

Что память сохраняет под золой

      Живые искорки былого!

У Элиота все прозаичней и безотрадней – так же, как и в его версии «Странствия волхвов», другом стихотворении для той же серии «Ариэль». Какого-нибудь просвета, в который могли бы проникнуть лучи оттуда, здесь нет.

Animula

Вот она, прямо из Божьих рук, простая душа,

Является в этот шумный и яркий, яростный мир,

Теплый, холодный, ветреный, влажный или сухой.

Вот она, заблудившись в ножках стула или стола,

Падает, ушибается – и в испуге бежит

К маминым ограждающим коленям и рукам.

Вот она, жадная до игрушек и ласк,

С восхищеньем глядит

На море, на рождественскую елку в огнях,

Вдыхает праздничный запах хвои и соли морской,

Изучает узоры солнечные на полу,

Пляшет вокруг коробки с серебряною тесьмой,

Смешивает сон с явью и правду с мечтой,

Радуется карточным дамам и королям,

Впитывает рассказы о феях и сплетни слуг.

Ноша взросления отягощает ее,

Отягощает и мучает день ото дня,

Месяц за месяцем все больше мучает и тяготит —

Все эти бесконечные «можно» и «нельзя»,

Эти «вряд ли», как на голову холодный душ.

Мука существования и соблазны мечты

Нудят детскую душу скрыться от всех —

На подоконник, где, коленки поджав,

Томом Британники она отгораживается от мира людей.

Вот она, питомица времени, ребячья душа,

Самолюбивая, робкая и невезучая,

Не способная ни ополчиться решительно, ни отступить;

Она пугается всего, не отличая блага от зла,

Страшится кляксу поставить в тетрадь,

Боится призраков и собственной тени своей,

Оставляет после себя разор и груду пыльных бумаг,

Лишь в смертный час обретая желанный покой…

Заметим, что темы бренности как таковой в «Отголосках бессмертия» Вордсворта нет, есть только тема утраченного света и тоски по иному миру. У Элиота же есть неизбежный конец, который замыкает начало – «смертный час», и тем самым его несчастная душа сближается с Душенькой знаменитого латинского стихотворения Animula, vagula, blandula, написанного, как считается, императором Адрианом накануне смерти: «Душенька, беженка, неженка, / дружок и гостья бренности…»[68]

В последней части своего стихотворения Элиот использует форму католической молитвы Богородице (Ave Maria): «Молись за нас грешных ныне и в час нашей смерти», но при этом несколько изменяет ее: «Молись за нас ныне и в час нашего рождения» (в дословном переводе), как бы стирая различие между началом и концом жизни, осеняя тенью безнадежности весь человеческий путь.

Молись за нас, Дева Пречистая, за всех нас —

За Гутьерреса, одержимого скоростью и высотой,

За Будуэна, разорванного бомбой в клочки,

За того, кто успел, не спеша, сколотить капитал,

И за того, кто просто жил как умел,

За Флорет, растерзанную псом в кипарисовой роще;

Молись за нас, грешных и новорождённых.

Концовка стихотворения нарочно затемнена. И дело не только в неизвестных читателю именах и судьбах появляющихся тут персонажей, но и в не названном прямо адресате, к которому поэт обращается с просьбой о молитве: «Pray for Guiterriez, avid of speed and power…» Здесь автор нарочно создает ощущение таинственной двусмысленности – того, что древние называли de tripode dictum, то есть сказанным (с треножника) пифией, чью речь можно толковать и так и этак.

Переводчик, семь раз отмерив и взвесив все «за» и «против», решил все-таки ввести имя святой Девы Марии, которое автор опустил. У каждого языка свой норов.

Между Брехтом и Горацием (У. Х. Оден)

1

Одно из самых хрестоматийных стихотворений Уистена Одена – «Музей изобразительных искусств». Оно написано в идущем из античности жанре экфрасиса, то есть словесного описания произведения живописи или скульптуры. В первой части стихотворения автор будто переводит взгляд с одной картины на другую, обнаруживая в них общую черту – двуплановость мира, соседство трагедии с обыденностью. Есть такой художнический жест: в момент наивысшего напряжения чувств отвести глаза и посмотреть на простую будничную жизнь, идущую рядом. Этому-то в стихотворении Одена и учат Старые Мастера. Они знают:

           …страшные муки идут своим чередом

В каком-нибудь закоулке, а рядом

Собаки ведут свою собачью жизнь, повсюду содом,

И лошадь истязателя спокойно трется о дерево задом[69].

Здесь возникает неожиданная параллель со стихотворением «Страсти Егория» Владимира Леоновича, увидевшего сходный мотив у русского иконописца:

Коник святого стоял и не ржал,

Левый лишь глаз его перебежал

   На правую щеку.

Коник святого все муки следил,

Рядом стоял или возле ходил

   Неподалеку.

И там и тут – святой, его истязатели и лошадь, переминающаяся неподалеку. На этой невинной животине, спокойно ждущей и не понимающей, что происходит, и сосредотачивается внимание зрителя. Любопытное совпадение двух абсолютно разных поэтов, английского и