Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Реальное должно

В конце концов извергнуться наружу,

Как некий чудный зверь – нелепый, слабый,

Но жаждущий сосать. Найти реальность

И от прилипших выдумок очистить,

За исключеньем лишь одной… О ангел!

Замри на облаке своем парящем,

Внемли гармонии достойных нот.

(3.VII.15–21)

Раскачиваемый между звездной высотой и сумеречной нищетой земли, поэт чувствует, что его назначение, его «золотой удел» – лишь то, что открывается в нем самом, а все внешнее – отблески, мимолетные видения и отдаленные угрозы.

Чему же верить? Если ангел горний,

Заглядывая в бешеную бездну,

Оставит вдруг бряцанье нежных струн

И ринется на распростертых крыльях

Вниз, в полную видений глубину,

Забыв свой золотой удел, пылая

В стремительной недвижности полета,

Кто более счастлив – он или я,

Сквозь чье воображенье он стремится

В эфирной пене крыльев кружевных?

Он или я твердит, что пробил час,

Исполненный блаженств, когда нужда

Уже не шлет вам золотой подмоги,

Ни утешений высшего величья, —

А коли час, то, может быть, и месяц,

И год, и всякий срок, когда величье —

Лишь созерцанье самого себя

В зеркальном отраженье. Я есть я,

А внешнее – по сути – что такое?

Лишь отблески, лишь эскапады смерти

И Золушкины грезы у огня.

(3.VIII.1–21)

Ангел горний не может оставить «бряцанье нежных струн», как маленький крапивник по весне не может не свистеть, не высвистывать себе подругу. Он повторяется? Не беда, музыка основана на этом: импровизация по канве повторений – и повторения на фоне импровизации. Повторение и возвращение – основа сказки и эпоса, основа жизни и цивилизации.

Свисти, свисти, крапивник худосочный!

Пусть наслажусь я, словно некий ангел —

Иль тот, кто созерцает в бледном свете

Явленье ангела. Свисти, коварный

Свистун, зови любимую подругу,

Дуди в рожок и резко обрывай!

Дуй, красногрудка, в маленькую дудку,

Твердя одно и то же. Повторенье

Одних и тех же нот – достойный труд,

Почтенное занятие. В нем есть

Законченность, а значит, есть и благо.

Да, в этих повтореньях, возращеньях,

В кружении шарманки бесконечном

Есть благо высшее, как будто стол

Накрыт в лесу и подают вино,

Как будто лист кружащийся кружится

Для наслажденья нашего – вертясь

Каким-то эксцентрическим винтом,

Всегда одним и тем же. Может быть,

Доподлинный герой – не чудный монстр,

А гениальный мастер повторений.

(3.IX.1–21)

Конечно, наш комментарий, основывающийся на русском переводе, есть в некотором роде истолкование истолкования, и довериться ему можно, лишь доверившись переводчику. Но в искусстве очень многое, если не все, основано на доверии. И на личном эстетическом чутье, разумеется.

Самое замечательное в поэзии Стивенса – это волшебное мерцание слов и смыслов, подобное трепету нот, струящихся из-под пальцев пианиста. Отдельная нота, отдельное слово сами по себе ничего не значат. Все решает подъемная сила стихотворной строки, живая тяга голоса, интонации. Одним словом, музыка. Ибо лишь в музыке совершается искупление мысли.

Последний и самый лирический фрагмент третьей части начинается грубоватым и совсем не лирическим обращением «Fat girl» («толстушка»), но кому именно он признается в переполняющем его чувстве родства и близости, остается непонятным – к женщине ли, к жизни…

Меланхолическая строка: «Когда-нибудь в Сорбонне разберутся…» относится, по-видимому, к таким, как мы, чересчур въедливым умам.

Моя толстушка, быль моя земная,

Зачем ты вновь – скользящий отблеск, тень,

Незавершенное преображенье?

Ты и знакома мне, и незнакома.

Я мягок и учтив, но здесь, мадам,

Под деревом, какой-то бес велит,

Чтоб я назвал вас прямо, без уловок,

Не тратя слов, чтоб вы не ускользнули.

Какой бы ты не представлялась мне —

Встревоженной, усталой, одинокой, —

Всегда ты остаешься неотмирной,

Благоуханной, близкой – но всегда

Непостижимой, иррациональной

Иллюзией ума, обманом глаз —

Иль выдумкой, питающейся чувством…

Когда-нибудь в Сорбонне разберутся.

Но по дороге с лекции домой,

В мерцанье раззолоченной аллеи

Я вздрогну вдруг – и назову тебя

По имени, мой мир, мой свет зеленый,

Остановлю круженье хрусталя.

(3.X.1–21)

Мы видим, что об эфебе больше нет речи. Он пропал бесследно, как пропадает Шут в последних актах «Короля Лира». Речь учителя и наставника сменяется речью влюбленного. Образ той, к кому поэт обращается, зыбок и неуловим. Он видит ее сразу и своей сбывшейся мечтой («быль моя земная»), и «незавершенным преображением»; обычной земной женщиной, встревоженной и усталой, – и ускользающим отблеском, мерцающим видением. Стивенс пытается сбить пафос ироническим тоном («толстушка», «мадам»); но ирония тонет в лирической волне. И наконец, как последний выплеск чувства, последний выдох: «…мой мир, мой свет зеленый». Не то ли здесь, что у Пастернака: «Сестра моя – жизнь»?

Последняя строка: «Остановлю круженье хрусталя». Тут представляется магический кристалл гадалки; остановившись, он должен дать ответ на вопрос, назвать имя. Но тот читатель, который ждал от поэта житейского откровения, как от попутчика в ночном вагоне, останется разочарованным; исповедальность такого рода чужда Стивенсу. И в этом не только его «скрытная натура», но и целомудренная черта художника, который охраняет свое внутреннее пространство от любопытных взоров. Стивенс исповедален – но в другом, высшем смысле. Вот что значит: «Она должна быть абстрактной».

Что касается второго императива Стивенса: «Она должна быть изменчивой», то мы уже истолковали его в том смысле, что поэзия должна быть изменчивой, как музыка. Сделаем