Запах снега - Юрий Павлович Валин

Ворчащий Ёха остался у саней. Лит, предварительно освободив «крестового» от всего полезного, сволок труп в кусты. Присыпал снегом розовое пятно посреди дороги. Потом занялся рыжебородым. Ёха привалился к боку успокоившейся кобылы, мрачно наблюдая за возней товарища.

— Смотри — сапоги, две пары, — Лит швырнул добычу на мешки. — Сможешь выбрать.

— Чего выбирать, у меня нога небольшая, влезу, — пробормотал северянин.

— Я быстро, — пообещал Лит и сошел с дороги.

Следы найти оказалось трудно. Всё равно что-то упорно глаза отводило. Лит с трудом разглядел за кустами неровную цепочку. Пошел по следам… и обнаружил, что сворачивает обратно к дороге. Почему-то возомнилось, что у рыжебородого второй кошель на поясе висел. Как же, забыл снять, ага. Нет, не обманешь. Лит упорно лез в молоденький ельник. Вот они — следы. Тьфу, опять пропали. Зачем-то о лошадях задумался, вновь к дороге повернул. Нет, шалишь.

Ведьма скорчилась под маленькой елочкой. Лит чуть не наступил на спину в черном плаще.

— Уважаемая, — Лит кашлянул. — Я вреда не причиню. Мы поможем. До города довезем.

Молчит. Спина узкая, неподвижная. Может, уже закоченела?

Лит, по колено утопая в снегу, обогнул елочку. Присел на корточки:

— Уважаемая, жива, а?

С опаской тронул капюшон. Сползла шерстяная ткань, открыла черные волосы и бледную, бледнее снега, щеку. Подмерзшие дорожки от слез.

Лит сидел, приоткрыв рот. Чего это? Молодая она, что ли?

— Эй, уважаемая, замерзла, а?

Подбородок был чуть теплый, голова откинулась безвольно.

— Что с вами?

Открыла глаза, — в первый миг показалось, что они хвоей запорошены — тот же темно-зеленый, зимний цвет.

Шевельнулись узкие бледные губы, — выдохнула, не размыкая губ:

— Уйди.

Шепот жутковатый, но скорее девчонки простуженной, чем столетней ведьмы. Лит приободрился:

— Мы помочь хотим. До города довезем.

— Нельзя мне в город. Уйди.

— Я уйду, а ты померзнешь.

— Пошел вон, — выдохнула презрительно, но к Литу, бывало, и похуже обращались.

— Да не ругайся, — Лит легко подхватил, положил болезную на плечо. Весу в ведьме было не больше чем в зайце. Вроде один плащ и сгреб.

Проломившись напрямик через елочки, Лит выбрался на дорогу. Ёха возился со сломанным задком саней.

— Так, — северянин глянул на уложенную на мешки невесомую фигурку в плаще. — Кажется она не очень древняя ведьма? — Ёха, кряхтя, отвернул капюшон плаща. — Ну, ясно, молодая. Брюнетка. И как ты распознал? Ведь старушенцией казалась.

— Ничего я не распознавал. Если она в возрасте, так и не помогать, выходит?

— Помогать вроде как всем положено. Только бабкам почему-то натужнее помогается, — морщась, объяснил северянин.

— До города довезем. Возраст нам без разницы. Ты чего кривишься?

— Так задел меня тот офицерик. Такой, беляцкая морда, пронырливый.

— Чего молчишь⁈ — всполошился Лит. — Где ранило?

— Да сбоку задел. А молчу я, чтобы не мешать тебе по бабам бегать.

— Дурень ты северный. Скидай куртку.

Ёха, кряхтя, возился с одеждой. Лит, отирая руки чистым снегом, мельком взглянул на ведьму. Лежала, как положили, — скорчившись, руки сцеплены под грудью. Лицо безжизненное, видать, истощена до края. Того и гляди, кончится.

Ёха неудобно присел на сани.

— Пырнул он тебя узко, да крепко, — с тревогой сказал Лит, оглядывая сочащуюся кровью рану. — У тебя весь бок в крови.

— Залепи чем-нибудь. Зарастет. И хуже бывало.

Лит обернулся, словно толкнули. Ведьма смотрела пристально, взгляд еловых глаз в окровавленный бок северянина уперся. Завозилась, освобождая руку. Лит онемел. Два пальца ведьмы, большой и указательный, казались пальцами как пальцами, разве что чуть розовее ладони. Но три остальных… бесформенные, буро-синие, с торчащими чешуйками ногтей. Пальцы, и тоненькие девичьи, и жуткие уродцы, сложились в непонятный знак.

— Ты чего это? Холодно. Снегом, что ли? — заерзал Ёха.

— Не снегом, — пробормотал Лит.

Струйка крови иссякла, на спине, чуть ниже торчащих ребер, осталась лишь запекшаяся корка.

— Чего там, а? — обеспокоился Ёха.

— Нормально, — Лит принялся заматывать рану чистой тряпицей из ведьминого мешка. Сама ведьма лежала неподвижно, темные длинные пряди выползли из-под капюшона, глаза закрыты. Углежог подумал, что и закрытые они остаются еловыми, вон, ресницы у ведьмы тоже колючие, точно хвоя молодая.

Ёха непременно хотел за вожжи взяться.

— Лежи, — строго сказал Лит. — Сам справлюсь. Ты как баран — то тебе в зубы, то по зубам. То по хребту, то пониже. И как еще ходишь по миру?

— Я живучий, — обиженно сказал Ёха. — А с лошадьми ты не справишься.

Лит справился — взял вороную под уздцы, да повел. Лошади шли охотно. Неожиданно послушался стук копыт, — сани догнал саврасый.

— Вот умница, — обрадовался Ёха. — Допер, что лучше с нами, чем волкам в зубы.

Лит привязывал мерина к остаткам задка, когда северянин тревожно зашептал:

— Ты посмотри, жуть какая!

Капюшон соскользнул с лица ведьмы. Видно, она совсем обеспамятела — лицо разгладилось, помолодело. Но в приоткрытом рту виднелись зубы: все как один темные, страшные, цветом схожие с бурым болотным илом.

— Вот девке не повезло, — пробормотал Ёха. — Надо же.

— Ты смотри с саней не свались, — Лит прикрыл лицо ведьмы. — Зубы и зубы. У тебя у самого трети зубов нет, да в боку дырка. А я воняю. У каждого свои болячки.

— Я молчу. Только жутко, — северянина передернуло.

Ёха молчал-терпел, только вожжи придерживал. Только когда потянуло дымом, сказал:

— Слышь, Лит, а в город-то нам соваться нельзя. Мигом вычислят. У Светлых здесь людей хватает.

— Я уже сообразил, — буркнул Лит. — Сам схожу, имущество захвачу. Подождешь за воротами.

— Так нам сейчас и на Дубник идти резона нет. Мы же растрезвонили повсюду куда собираемся. Догонят.

— Понятное дело. К Тинтаджу двинуть придется. Там и людей на тракте побольше. Затеряемся.

— А ведьма? — в ужасе спросил Ёха. — Ее с собой потащим?

— На ближайшем хуторе оставим. Серебра дадим, пусть выхаживают. Не пропадать же человеку.

— Да какой она человек? Ты глянь — ведьма стопроцентная, пробы ставить некуда.

— Знаешь, ты ее ведьмой лучше не называй.

— Ни хрена себе! А как ее именовать? Барышней гнилозубой?

— Насчет зубов — невежливо. И не ведьма она, скорее всего. Ведьмы — человеческие женщины. А она, по-моему, иная. Из скоге, или из боуги. Дарк — одним словом.

Ёха помолчал, потом буркнул:

— Знаешь, ты в городе не сильно-то задерживайся.

Вернулся Лит быстро. В коробе за спиной посапывал Малый, очевидно, довольный, что в путь тронулись. Лит тоже посапывал-покряхтывал, — кроме живой обузы, волок пожитки, да еще провизию, всё, что успели в путь заготовить.

Ёха кособоко топтался у лошадей:

— Ага, из харча ты, вроде, ничего не забыл. Тронулись, что ли?

Заскрипели по снегу полозья. Ёха украдкой глянул на завернутую в плащ ведьму и шепнул:

— Даже не ворочалась. Сдается, нам ее еще и хоронить придется. Ты знаешь ритуал какой-нибудь? А то и мерзлая за нами следом потащится.

— Не гони. На ферме добрые люди ее выходят. За денежку и такого оборванца как ты вполне можно пристроить.

Трактир подвернулся вовремя. Второй день холод наваливался так, что путники всерьез волновались за лошадей. Когда выехали к Околесью, выбора не оставалось. Деревня оказалась небольшой, с единственным трактиром, — опять же, выбирать не из чего.

Лит свалил у очага вещи и замер, кожа отказывалась воспринимать окружающее тепло. Малый урчал в коробе, стукался макушкой о крышку, просясь на волю.

Ввалился Ёха, скинул рукавицы и сунулся к огню:

— Ух, благодать! Конюшня у них тоже ничего, теплая.

— Еще бы, за такие деньги.

— Да, дерут три шкуры. Натуральное кулачье, — согласился северянин. — В другой раз поговорил бы с ними по душам. Ты чего пионерию не выпускаешь?

Лит извлек из короба Малого, развернул меховое одеяло. Дитё ухнуло и радостно поползло к очагу. Опекун ухватил пятку в теплом бесформенном чулке:

— Стой. Дай шапку развяжу…