Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

Иногда для развлечения Дмитрий писал стихи, но никогда не публиковал их.

Были у него, как и у всех, этапы роста. Был в свое время комсомольцем и даже заявлял: «Я – марксист». Но тогда это было и неплохо, ибо его не посадили, за глупый анекдот можно было отправиться в лагерь надолго, если не навсегда. В молодости любил Маяковского, Ильфа и Петрова, а потом перешел на классику: Пушкин, Лермонтов, Блок, Ахматова, Есенин, ну и, конечно, Л. Толстой, Чехов, Достоевский, Тургенев, Гоголь, Бунин. Наизусть он знал очень много.

Помню, как он мучался, когда из многих вариантов какого-нибудь фольклорного сюжета для печати надо было выбрать лишь один. И здесь уже и мама приходила ему на помощь. Вообще она печатала, сверяла все его труды и полностью жила его заботами. Да еще растила его двух старших детей, из которых теперь вышел толк: дочка – член Союза художников, заслуженный деятель искусств, лауреат всяких премий, сын – генеральный директор предприятия. К любому делу надо приложить громадный труд, чтобы оно получилось.

О своем мировоззрении Дмитрий Михайлович писал во многих статьях, очерках, так что желающие могут ознакомиться.

Нелюбовь к советским бюрократическим учреждениям у него была явная. Он говорил: «Мне легче написать исторический роман, чем получить справку в ЖАКТе».

Поползновений вступить в партию у него не было никогда.

Если о материальном положении нашего семейства, то: жили очень плохо, плохо, терпимо, и под конец – некоторые всплески благополучия. Зарплата Дмитрия в Петрозаводске в Академии наук была 170 руб. Мамина пенсия 46 руб., которая расходовалась на оплату ленинградской комнаты и на ее редкие поездки в Ленинград. Я в техникуме получал стипендию 18 руб. в мес., в вузе – 28 руб. в мес., в аспирантуре – 100 руб. в мес., и за это имею уменьшение пенсионного стажа на 12 лет. Надо было учиться на вечернем и заочном и получить плохие знания, но повышенную пенсию. В стране дураков учиться социально опасно.

И вот вспоминаю, как мама кормила всю семью Дмитрия на 3 рубля в день. Да, досталось ей в этой жизни.

Еще одно наблюдение, характерное именно для нашей страны. Если человек выше среднего уровня и будь он русский, или татарин, или удмурт, или карел, или вепс и т. д. и заявит, что хочет иметь свою национальную фамилию и жить по своим национальным традициям, то его тотчас объявят антисемитом и начинают с ним бороться. Логики здесь, вроде, нет никакой. Объяснить это можно лишь тем, что кому-то и где-то уж очень мешают патриоты любых мастей. Вот будь ты быдлом без роду, без племени, без корней своих, и тебя никто и никогда не тронет.

Вот и Дмитрия где-то кто-то объявил антисемитом. Хотя добрая половина его знакомых женщин были еврейки и полуеврейки. И никакой неприязни у него к ним не наблюдалось, а скорее – ровно наоборот. У культурного человека, я думаю, должна быть неприязнь к фашизму, расизму, сионизму, бандитизму, но нелюбовь к какой-либо нации – это удел очень неразвитых людей, к которым Дмитрий Михайлович никак не относился. Всю жизнь Дмитрий Михайлович носил русскую одежду, и это тоже кое-кого очень бесило. Так что и здесь дело не в чьих-то пристрастиях, а чистейшая политика.

И СОВСЕМ В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В последние годы появилась мода – вспоминать о своих предшественниках. В советское время боялись это делать, ибо кончина в лагере или расстрел не веселили душу. Мне удалось раскопать родословную лишь до прадедов.

Это Степашкин Семен Иванович (1833–1910), купец-мукомол, директор Саратовского общественного банка, очень богатый человек, начавший свой путь, можно сказать, с нуля. Имел 9 детей.

Васильев Дмитрий Иванович (1836–1898), петербургский купец второй гильдии, кавалер ордена Святого Станислава второй степени за благотворительную деятельность, потомственный почетный гражданин, имел дом в Петербурге, ул. Моховая 24, он же Пантелеймоновская, 19 (теперь ул. Пестеля), пять или десять десятин земли в Белоострове на финской стороне, дачу большую, маленькую и церковь свою. И свой семейный склеп, они тогда все хотели делать на века.

Имел четверых детей.

Генрих Куббо, умер в 1869 г., родом из Тухаляне, Эстония, управляющий имением графа Анрепа. Детей было двое, но один умер в детстве. У него родни в Эстонии довольно много было. Моя мама в детстве ездила к ним.

Кузнецов Лукьян. Видимо невысокого происхождения, из мелких купцов или крестьян. Его сын Кузнецов Михаил Лукьянович (1860–1917) начал с мелкого приказчика, а кончил купцом (поташное производство, торговля) Саратовская губерния, юг России. Имел шестерых детей.

Наши деды, дети этих прадедов, в основном не унаследовали качеств своих отцов, да это уже было и небезопасно, ибо на смену купцам, заводчикам, промышленникам, хозяйственникам пришли комиссары, парторги и бесчисленные Швондеры, см. М. А. Булгаков «Собачье сердце».

Родственников далеких и близких, в основном, по отцовской линии, сейчас великое множество, это в Петербурге, Саратове, Москве, Киеве, Риге, Новгороде, Петрозаводске.

Может быть где-то, когда-то, кто-то продолжит линию нерядовых людей вышеозначенного рода. Лично мне хотелось бы в это верить.

Кронштадт, май 2002 г.

Владислав Башинский[99]

Моя школа

Я пришел в 1-ю Образцовую школу Дзержинского района в 1936 году и расстался с ней в 1941 году, доучившись до 6-го класса.

В 2004 году после долгого перерыва я приехал в С.-Петербург и пришел в Соляной переулок… Я был поражен переменами, которые там произошли. Какая красота! Вместо горбатой булыжной мостовой – ковер из цветных кирпичиков! Под деревьями стоят красивые столики и скамеечки. И прекрасное здание нашей школы[100] – знакомое и дорогое сердцу моему, напротив – училище Штиглица (им. Мухиной).

Это все – как было раньше, так и запомнилось мне.

Осторожно открываю железную дверь – мрачный признак современности. И вот знакомый вестибюль, лестница с широкими перилами (нам нравилось на них кататься), стеклянные двери учительской – все как было в далеком довоенном детстве.

И тут я увидел школьный музей – какой восторг! Я не могу это описать, какие замечательные, известные и интересные люди учились в нашей школе.

А вот любимые наши учителя – Александра Пантелеймоновна Цапко, Илья Николаевич Седых. Я еще вспомню о них и о тех, чьих фотографий нет в музее, но кого я так же не забываю. А вот наш любимый директор! Я ничего не выдумываю: именно так мы относились к Владимиру Петровичу Широкову – с любовью и уважением, чувствуя его постоянную