Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

мир нам неведомый, но за чертой земною, / Мир предугаданный пророческой тоскою?”) занимает один чеканный стих: “Чтоб сердцем возлетать во области заочны…”; роль целой строфы (“Среди житейских битв уязвленным бойцам…”) играет полустишие: “средь дольних бурь и битв…”. Пушкин словно размывает фокус, перенаправляет интерес читателя с себя любимого на другого автора. Тоже в духе позднего эллинизма.

Поздний Пушкин часто размышлял о параллелях между современностью и эпохой позднеримского упадка, размышлял о Клеопатре, набрасывал “Повесть из римской жизни” о римском сатирике Петронии, приближенном императора Нерона. Как тогда, идеи, воодушевлявшие несколько поколений, самоисчерпались; как показалось многим, история уныло погружается во тьму, и спасает только смутная надежда: вдруг на пир патрициев явится раб-христианин и возвестит миру новую истину, укажет на возможность нового пути[23]. Или будущему пилигриму повстречается ангелоподобный юноша и призовет бежать из города, обреченного огню и пеплу, как в стихотворении “Странник”.

15. Самостоянье

Говоря о каменноостровском цикле, мы сознательно смикшировали разговор о центровом стихотворении – и для цикла, и для поздней жизни Пушкина – “Из Пиндемонти”. Между тем оно программное во всех возможных смыслах. С точки зрения политики, поэтики, этики. И на фоне надвигающейся катастрофы; к дуэльной философии оно тоже имеет касательство.

Начнем с простого: с политики.

Менялись пушкинские представления о политической норме, все меньше оставалось иллюзий. Парламентаризм его по-прежнему не устраивал. Национальное государство раздражало. Русское самодержавие обмануло смутные надежды. Империя поворачивалась темной стороной.

За год до Каменного острова Пушкин написал “Путешествие в Арзрум”, задуманное еще в 1829-м. Получилось яркое имперское повествование, со множеством роскошных сцен – от образа калмычки до описания Арагаца, который Пушкин принял за Арарат.

“…я достигнул Гумров около полуночи. Казак привез меня прямо к посту. <..> В этот день проехал я 75 верст. Я заснул как убитый. Казаки разбудили меня на заре. <..> Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. Что за гора? спросил я потягиваясь, и услышал в ответ: это Арарат. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни – и врана, и голубицу излетающих, символы казни и примирения…”

По пути от набросков к итогу повесть сменила настройки; должен был случиться яркий травелог о встрече с войной, а сложился печальный рассказ о поэте, запертом в дурную бесконечность: куда бы они ни приехал, граница уже передвинулась, империя завоевала новые территории, и граница снова отодвинулась…

“Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное… Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на Турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван; я все еще находился в России”.

Плетью обуха не перешибешь; единственное, что остается, – проповедовать христианское просвещение и распространение удобства как естественной альтернативы войнам. В каком-то смысле Библия и самовар упоминаются в “Арзруме” через запятую; и то, и другое – орудия мира. “Имперские орудия, просто ненасильственные!” – добавит человек ХХI века. И будет прав. Но на фоне ермоловских инструкций – прорывные.

Ни на Западе, ни на Востоке Пушкин не находил того, о чем мечтал. Свободы и покоя. И вот в 1836 году ему попались книги об Америке: мемуары миссионера Джона Теннера, тридцать лет прожившего среди индейцев и показавшего взаимную жестокость коренного населения и цивилизаторов. И размышление французского чиновника и публициста Алексиса де Токвиля “Демократия в Америке”.

В пушкинской статье “Джон Теннер” читаем: мы увидели “большинство, нагло притесняющее общество… родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой…”. Во многом тот же мотив звучит и в пассажах о книге Токвиля, в целом восхваляющей американскую политическую систему.

В чем Америка разочаровала Пушкина – понятно. Шестисотлетнего аристократа не устраивал “цинизм”, сохранение рабства, утилитарность, а главное, полный отказ от родовитого дворянства. В пушкинской картине мира гарантией от деспотизма служит знать, отобранная поколениями. Лишь она, как почему-то думал Пушкин, может уберечь страну от “тирании большинства” и “всевластия одного”; падение Старухи началось с покушения на “дворянство столбовое”, с попытки встроиться в него на равных.

Но чем она ему понравилась? Тем, что может вывести из европейского болота: “Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями”. Этот интерес к американским институтам не был исключением из правил. Фонвизин встречался с Франклином в Париже и в записке, поданной Никите Панину, сокрушался о невозможности русской демократии: “на демократию же и походить не может земля, где народ, пресмыкаяся во мраке глубочайшего невежества, носит безгласно бремя жестокого рабства”. Александр Первый в молодости переписывался с президентом США Джефферсоном и внимал ему, как верный ученик… Что же касается Пушкина, то он в Америке искал альтернативу европейской болтовне и русской мощи. И находил ее в той самой автономной личности, которую воспел в стихотворении “Из Пиндемонти”.

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать; <..>

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Отныне не империя и не борьба с ней, не власть и не противостоящая ей оппозиция в центре пушкинского политического интереса. “Зависеть от царя, зависеть от народа – / Не все ли нам равно…” А право “по прихоти своей скитаться здесь и там”, “в восторгах умиленья”.

                                                Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

Вот счастье! вот права…

Среди множества